|
А потом, когда я уселся перед ним со средиземноморской льстивой улыбкой, доктор два часа протирал себе очки и молча на меня смотрел с тем же самым выражением, что и отец, когда говорит, что же нам с ним делать, с этим парнем, что с ним делать, а, мама? Тебе я не оставлю ни машины, ни коня, ни ружья; всего этого ты недостоин. Отец всегда обращался со мной так, будто я не человек… Оставим это, а то мне противно, а блевать я не хочу.
– Мы все еще не можем заключить, что у вас есть постоянная работа, господин Масдешашарт. Хорошо. Выжгите у меня на плече серию и номер. Да здравствует Норвегия. Мне пора. Мне нужно идти. – И все-таки у меня есть стабильный и регулярный доход. – Я о работе, господин Масдешашарт. Если бы вокруг меня не собралось столько народу, я взял бы этот разрезной нож и раскроил бы канонику двойной подбородок. Я хочу стать норвежцем, потому что люблю Элоизу, и все тут. – У меня завтра интервью: пойду работать монтером, чинить стиральные машины на дому. – Неплохо… – Тут он на полчаса задумался. – Может быть, вам это подойдет. Я приврать люблю, доктор. Особенно если моему вранью верят. – Ubi bene, ibi patria. – Чего? – недоверчиво протянул каноник, опасаясь, не зашифровано ли в этих словах тайное послание. – Я говорю, что всем сердцем люблю Норвегию, доктор Веренскиольд. – У меня нет оснований подвергать ваши слова сомнению, но похоже, что к вам многие наши граждане особой любви не питают. Вы задолжали за три месяца хозяину гостиницы, и на вас поступило в общем и целом шестнадцать жалоб, согласно которым вы совершенно не умеете себя вести. Ублюдки поганые, норвежцы, нечего вам делать, кроме как не давать мне жить спокойно, потому что я не блондин, и ростом не вышел, и пиписька у меня крошечная. – Я уверен, что это какое-то недоразумение, доктор Веренскиольд. – Шестнадцать недоразумений. Краткость доктора была оскорбительна. Однако он играл на своем поле, и мне нельзя было поддаваться на нескончаемые провокации зрителей. А посему я улыбнулся и, будучи, братие, заложником любви в руках судьбы, желающим лишь вернуться к своему потоку в ущелье, решил, что собеседование окончено. На обратном пути в вестибюль я был готов кричать, что я счастливейший человек в мире. Было полно народу, и на эскалаторах никого обогнать было невозможно. Поэтому я вытянул шею, глядя туда, где у благословенной богом стены ждала меня она, с улыбкой истинного счастья. Однако всего через несколько секунд улыбка испарилась. Элоизы там не было. Что ж, наверное, она около… Может быть, чуть правее… Может быть, ищет, куда выбросить бумажку… Или вышла на минутку посмотреть, нет ли… Перед тем как доехать до низа, я уже разработал две тысячи гипотез, дававших полное обоснование исчезновению Элоизы. Я оглянулся вокруг: там было пруд пруди равнодушных лиц, но лицо моей валькирии бесследно исчезло. Тогда я разнервничался, и душа моя сказала, Элоиза, мой поток в ущелье, ubi es? Не знаю, прошло два часа или три, но я все обыскал. Я опросил сотню человек, раз пятьдесят выходил на улицу, думая, черт, черт, черт, только бы ее не сбила машина, только бы ее не взяли в заложники или просто не убили. Я бегал по всему кварталу, заглядывая везде, даже в мусорные баки, в поисках какого-нибудь знака, который указал бы мне, куда запропастилась девушка с глазами цвета речного водопада. И все же наступил конец света, и я не нашел ничего, кроме доводов, что больше Элоизу не увижу. Ближе к вечеру, усталый и голодный, вспотевший, с пересохшим горлом я вышел из министерства с большим желанием укрыться в звуковой вселенной «Кинг Кримсон», и чтобы все вы шли куда подальше. Нет, не вы, братие: они. |
