|
Другая находка, более недавняя, была событием мирового масштаба, так как заставила изменить многие partis pris в музыкальной историографии. Среди бумаг, которые престарелый органист Каспар Фишер завещал городу Вене, перед тем как умереть в 1828 году, обнаружилась написанная его почерком партитура дьявольского «Контрапункта» его собственного сочинения на неслыханную тему си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до. Работа над семью вариациями была классической, целостной, мудрой, полной мысли и лирической силы, в ней чувствовалась уверенность, присущая великим мастерам, и она обращалась к слушателям на языке пантональной музыки за восемьдесят лет до того, как это впервые пришло в голову Шёнбергу. Этот шедевр ставил Каспара Фишера, бывшего родом из Лейпцига, но в течение сорока лет смиренно прослужившего органистом в венской Францисканеркирхе, за которым до тех пор не числилось ни одной собственной композиции, в один ряд с провидцами, пророками и гениями, которыми время от времени блистает любой вид искусства, и воскрешал его из забвения, которое в данном случае было бы вопиюще несправедливым. А Золтану Вешшеленьи давал профессиональное признание, которого он, впрочем, не искал. Жаль, что Анна до этого не дожила. Новая удача оторвала его от привычных занятий в тот день, когда он разгонял скуку темой Фишера, этим си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, темой BADESHC, не имевшей никакого смысла: играя с сочетаниями этих нот, он расставил их в другом порядке: ре-бемоль, си-бемоль, ля, до, си. И не успел сообразить, каким буквам соответствует эта комбинация, потому что от этой забавы его отвлек телефонный звонок. Он принес новую удачу: герр Кройц сообщал ему, что только что получил редчайший экземпляр первого издания Voyage d’hiver Лафорга. Разумеется, Золтан приобрел книгу, не торгуясь, и с любопытством перелистывал страницы, пытаясь понять, не упоминается ли в книге хотя бы мельком обнаруженный им неопубликованный романс, когда наткнулся на очень замусоленную кожаную закладку коричневатого цвета, лежавшую там, наверное, с незапамятных времен, на которой было вытиснено изображение получеловека-полуживотного. Закладка лежала на той самой странице, где на фотографии с эффектом сепии был изображен памятник Шуберту. Тонкая обезболивающая пленка немедленно рассосалась, и воспоминания без предупреждения нахлынули на него. На фотографии было несколько человек: Гастон Лафорг в центре, прямой, как веретено, наполовину загораживал памятник, самоотверженно уставившись в объектив, как будто не было на свете занятия важнее. Издатель Шафф стоял с ним рядом, держа его под руку, потом еще двое мужчин, нигде и никак не упомянутых, внимательно исполняющих указания фотографа, и дама, которая смотрела куда-то вдаль, словно влюбленная в того, кого с ней нет. Он стал рассматривать надпись на постаменте, и все его воображение заполнили черты Маргит. Осталось еще шесть лет, Маргит, где бы ты ни была. На мгновение ему показалось, что мечтательная девушка с картинки не имела никакого отношения к Лафоргу и его друзьям: это была Маргит, которая искала его и звала на место встречи, за шестьдесят лет до того, как они познакомились.
Месяцы текли томительно, скучно, относительно бессмысленно, и известный музыковед с глубоким равнодушием принимал похвалы, награды, медали, восхищение коллег и избегал, насколько мог, путешествий, вечеров в свою честь и конференций. Раз уж он не мог забыть, гораздо больше по душе ему было сидеть у окна, через которое было видно, идет ли снег или дождь, падают ли листья или светит солнце, и хранить в душе то, что забыли другие, в то время как он нетерпеливо ждал, пока пройдет время. Петер несколько раз приезжал навестить его в квартире, заваленной кипами книг и партитур, и они беседовали о музыке, о новых открытиях, и Золтан спрашивал, как ему удается всегда безупречно играть на концертах, а Пере Броз, не желая вдаваться в подробности, туманно отвечал, ну, знаешь, потихоньку да помаленьку, и ни тот ни другой не требовал от друга больше никаких объяснений, потому что стыдливость не позволяла одному из них рассказать, чтó не дает ему жить спокойно, а другому – чтó у него за горе. |
