И мы телеса невесомые вкладываем

В чернь воды – монетой падучею,

Звездами розовыми – в черненье оклада.

И мы плывем рядом, рыбы Левиафанские,

И мы плывем вместе, рыбы Иерусалимские;

И мы плывем друг в друге, рыбы Великанские,

Сазанские, Окуневские, Налимские.

Икра небесная мечется, мечется.

Молоки небесные вяжутся удавкою.

Я тобой меченая. Ты мною меченый.

Волжскою синей водорослью травкою.

И воды текучи. И воды сияющи.

И пахнет лещами, песком и мятою.

Забудь, плывущий, время проклятое.

Прижмись, родящий, по мне рыдающий.

И берег исчезнет. И к пристани не пристанем мы.

Так рыбами станем. Растворимся в солоде

Волны. Так целоваться не перестанем мы

Голыми лицами, мокрыми, на звездном холоде,

В виду костерка рыбацкого, красного,

В запахах воды мазутной, агатовой…

Два рыбьих ангела. Святые. Несчастные.

Ты нас, плывущих в ночи, по свету счастья угадывай.

Да не молись на нас: зубы выпадут!

Да не крестись на нас: пальцы высохнут…

Два смертных огня: вынырнут. Выплывут.

Вмерзнут окунем в лед. На морозе – звездами – выстынут.

УБИЙСТВО В КАБАКЕ

Ах, все пели и гуляли. Пели и гуляли.

На лоскутном одеяле скатерти – стояли

Рюмки с красным, рюмки с белым, черным и зеленым…

И глядел мужик в просторы глазом запаленным.

Рядом с ним сидела баба. Курочка, не ряба.

На колени положила руки, костью слабы.

Руки тонкие такие – крылышки цыплячьи…

А гулянка пела – сила!.. – голосом собачьим…

Пела посвистом и воем, щелком соловьиным…

Нож мужик схватил угрюмый да – подруге – в спину!

Ах, под левую лопатку, там, где жизни жила…

Побледнела, захрипела: – Я тебя… любила…

Вдарьте, старые гитары! Век, старик, послушай,

Как во теле человечьем убивают душу!

Пойте, гости, надрывая вянущие глотки!

В окна прокричите! В двери! Вдоль по околотку!

Прохрипите кровь и слезы в ожерельях дыма!..

Наклонись, мужик, над милой, над своей любимой…

Видишь, как дымок дымится – свежий пар – над раной…

Ты убил ее, избавив от земных страданий.

Ты убил ее любовью. Бог с тобой не сладит.

Тебя к Божью изголовью – во тюрьму – посадят.

Я все видела, бедняга. На запястьях жилы.

Ты прости, мой бедолага, – песню я сложила.

Все схватила цепким глазом, что ножа острее:

Бахрому скатерки, рюмку, выгиб нежной шеи…

Рыбью чешую сережек… золото цепочки…

Платье, вышитое книзу крови жадной строчкой…

Руки корни, что сцепили смерти рукоятку…

На губах моих я помню вкус кроваво сладкий…

Пойте, пейте сладко, гости! Под горячей кожей –

О, всего лишь жилы, кости, хрупкие до дрожи…

Где же ты, душа, ночуешь?!.. Где гнездишься, птица?!..

Если кровью – захлебнуться… Если вдрызг – разбиться…

Где же души всех убитых?! Всех живых, живущих?!..

Где же души всех забытых?!.. В нежных, Райских кущах?!..

Об одном теперь мечтаю: если не загину –

Ты убей меня, мой Боже, так же – ножом в спину.

ПОКЛОНЕНИЕ ВОЛХВОВ В СНЕГОПАДЕ

Снега упорные мели и мощно и печально пели,

Когда на сем краю земли, в еловом, выстывшем приделе,

Среди коров, среди овец, хлев освещая ярким телом,

В тряпье завернутый, Малец сопел и спал на свете белом.