***

Все на свете были мальчики и девочки.

Лишь одна я – кудлатая старуха.

Все на свете пели песни и припевочки.

Лишь одна я жужжала медной мухой.

Анфилады и палаты, залы, зальчики…

И халупы, и дощатые сараи…

Все на свете были девочки и мальчики.

Лишь одна я, старуха, умираю.

Как умру – вот стану я собаченькой,

Вот кощенкой стану я облезлой…

Девки, девочки, пацанки, шлюхи… – мальчики… –

Стану старым Ангелом над бездной.

ОХОТНИК ОРИОН

Сто звезд жило в небе. Сто рыжих лисиц. А я был Великий Стрелок.

Дворы проходные меж сонных ресниц да снежные пули в висок.

Я пьяной соседке на кухне зажег две розы в бутылке пивной.

И дом мой, горбатый январский стожок, качался и плакал, хмельной.

Как флаги метели хлестали меня! А я обворачивал их

Вкруг шеи да щек в ярких пятнах огня, вкруг ребер звенящих, худых.

А в ночь, когда бури взбегали в зенит, всплывали подлодки могил –

Я чуял: летящее сердце звенит стрелой, что я в небо пустил!

Тогда забывал я торговый мой век, пожары машинных рядов,

И нюхал, напрягшись, звезд яростный снег во шрамах звериных следов!

Тогда забывал я, как падают ниц, как тянут ладонь за куском,

И видел – на черном – сто рыжих лисиц бегут пред Великим Стрелком!

И так я стрелял… их в ночи убивал… о, ночку, вот ночку одну

Хотя б поохотиться!.. – так целовал во тьме тетиву: как жену…

Так лук свой незримый к себе прижимал, как будто молился Луне,

И небо, как зверя, вдыхал!.. – понимал… – и небо – все было во мне!

Во мне, жалком смертном, дурном пацане, в котором от века текла

Охотничья кровь… – небо в алом огне!.. И пела, сияя, стрела,

Пронзая снега, лихолетья и льды, входя под ребро рыжих лис, –

И, пьяный, я плакал, целуя следы зверей – ими очи сожглись,

Крестясь на бутылку, сжимая стакан – в осколки – в слепом кулаке,

Великий Охотник, удачник пахан, пылинка во Звездной Реке.

ТЕНЬ СТРЕЛЫ ОТЦА

Ковыль серебряные шеи приклонял.

Катились громкие повозки.

Звезд табуны на Север угонял

Полынный ветер, медленный и плоский.

А воины хрипели песню, и

Кровавые мечи свои отерли

О голубые травы. От любви

Пересыхало золотое горло.

Косички ветр трепал. Монист в ушах

Не счесть. Копченой рыбой спали стрелы

В узорных колчанах. Убитая душа,

Дрожа, опять вселялась в тело.

Собаки спали: рыжее кольцо

Из лап, хвоста. Назавтра ждали снега.

И ветер дул, посмертно дул в лицо

Кривого колеса телеги.

И воин крикнул: “Тень Стрелы Отца!”

И пленницы, что поперек коней лежали,

Завыли. Снег летел с небес. Конца

И краю снегу не было. В начале,

Когда малец выходит из яйца,

Он помнит красной памятью икринок

Лик матери и дрожь ребра отца

И содроганья кровь, и слез суглинок.

Ты помнишь Тьму?! Я – помню только Свет.

Как я рвала ногтями лоно

И головой, круглей доверчивых планет,

Толкалась, издавая стоны.

А ты не знал меня. Ты в мать вонзал копье.

Они лисицей закричала.

И брюхо выросло Луною у нее.

Большой казан. Варилась я. Молчала.

А мой отец, с косичкой, с бородой,

С ножами глаз, – он стал тайменем.

Светясь, он прыгал свечкой над водой

И больно падал на каменья.