Меня уже не будет.

А только обо мне пребудет быль.

Еще хлебнете мерзости и мрака.

Еще летит по ветру мертвый пух.

Но волком станет дикая собака,

И арфу будет обнимать пастух.

И к звездной красоте лицо поднимешь,

По жизни плача странной и чужой,

И камень, как любимую, обнимешь,

Поскольку камень наделен душой,

И бабье имя дашь звезде лиловой,

Поскольку в мире все оживлено

Сверкающим,

веселым,

горьким Словом –

Да будет от меня тебе оно

Не даром – а лепешкой подгорелой,

Тем штопанным, застиранным тряпьем,

Которым укрывал нагое тело

В пожизненном страдании своем…"

…………………………………………………

…И встал огонь – ночь до краев наполнил!

И полетел с небес горячий град!

Я, голову задрав, себя не помнил.

Меж мной и небом не было преград.

Жужжали звезды в волосах жуками.

Планеты сладким молоком текли.

Но дальше, дальше уходило пламя

Спиралодиска – с высохшей земли.

И я упал! Сухой живот пустыни

Живот ожег мне твердой пустотой.

Звенела ночь. Я был один отныне –

Сам себе царь

и сам себе святой.

Сам себе Бог

и сам себе держава.

Сам себе счастье.

Сам себе беда.

И я заплакал ненасытно, жадно,

О том, чего не будет

Никогда.

ФРЕСКА ДЕСЯТАЯ. СВЕЧИ И ФАКЕЛЫ

ДОЖДАЛАСЬ. МАГДАЛИНА

Вот грязь. Вот таз. Гнездовье тряпки – виссон исподний издрала…

Убитой птицы крючья лапки на голом животе стола.

Рубить капусту – нету тяпки. Я кулаками сок давила.

Я черное кидала мыло в ведро. Я слезы пролила.

Всю жизнь ждала гостей высоких, а перли нищие гурьбой.

Им, как Тебе, я мыла ноги. Им – чайник – на огонь – трубой.

Чтоб, как о медь, ладони грея с морозу, с ветру – об меня, –

Бедняги, упаслись скорее от Преисподнего огня.

Да, праздник нынче. Надо вымыть придел, где грубые столы.

Бутыли ставлю. Грех не выпить за то, что Ты пришел из мглы.

Ты шубу скидывай. Гребенкой я расчешу ее испод.

Твою я ногу, как ребенка, беру, босую, плачу тонко,

Качаю в лодке рук и вод.

И я, меж нищими – любила их всех!.. весь гулкий сброд, сарынь!.. –

Леплю губами: до могилы меня, мой Боже, не покинь.

Лягушкой на полу пластая плеча и волоса в меду, –

Тебя собою обмотаю, в посмертье – пряжей пропряду.

ЛЮБОВЬ СРЕДИ КАМНЕЙ

Ничего я не вспомню из горестной жизни,

Многогрешной, дурной, изъязвленной,

Кроме моря соленого: брызни же, брызни

В голый лоб, сединой опаленный.

Юность печень мне грызла. И тело сверкало,

Будто розовый жемчуг в рапане.

Все отверстия морю оно открывало.

Прожигало все драные ткани.

Он поэт был. А может, лоза винограда.

Может, рыба – кефаль, серебрянка.

Может, был он глоток винно сладкого яда,

Был монетою ржавой чеканки –

Я забыла!.. А помню, как, ноги раскинув,

Я слоилась под ним лепестками,

И каменья кололи горячую спину,

И шуршали, дымясь, под локтями;

Как укромная роза, слепая, сырая,

Расцветала – и, влажно алея,

В губы тыкалась тьмой Магдалинина рая…

Ни о чем, ни о чем не жалею,

А о том, что дала обонять ему – мало,

Обрывать лепестки – запретила…

Сыро, влажно и больно, и острое жало

Соль и золото резко пронзило…

Соль и золото!.