Нет для писания войны ни масла, ни глотка, ни крошки…

По дегтю северной волны – баржа с прогнившею картошкой.

Клешнями уцепив штурвал, следя огни на стылой суше,

Отец не плакал – он давал слезам затечь обратно в душу.

Моряцкий стаж, не подкачай! Художник, он глядит угрюмо.

И горек невский черный чай у рта задраенного трюма.

Баржу с картошкой он ведет не по фарватеру и створу –

Во тьму, где молится народ войной увенчанному вору.

Где варят детям желатин. Где золотом – за слиток масла.

Где жизнью пахнет керосин, а смех – трисвят и триедин,

Хоть радость – фитилем погасла!

Где смерть – не таинство, а быт. Где за проржавленное сало

Мужик на Карповке убит. И где ничто не воскресало.

Баржа с картошкою, вперед! Обветренные скулы красны.

Он был фрунжак – он доведет.

Хоть кто нибудь – да не умрет.

Хоть кто нибудь – да не погаснет.

Накормит сытно он братву. Парной мундир сдерут ногтями.

И не во сне, а наяву мешок картошки он притянет

В академический подвал и на чердак, где топят печку

Подрамником! Где целовал натурщицу – худую свечку!

Рогожа драная, шерстись! Шершаво на пол сыпьтесь, клубни!

И станет прожитая жизнь безвыходней и неприступней.

И станет будущая боль громадным, грубым Настоящим –

Щепотью, где замерзла соль, ножом – заморышем ледащим,

Друзьями, что в виду холста над паром жадно греют руки,

И Радостью, когда чиста душа – вне сытости и муки.

***

История – кровь меж завьюженных шпал.

Владыке рабы его кланялись в пояс!

А там, на вокзале прогорклом, стоял

Товарный, забитый соломою поезд.

До Мурманска ехали, там – кораблем.

Он щепкой висел в Ледовитом, огромном…

“Ну что же, ребята!” – “А коли помрем?..”

“Но прежде на славу построим хоромы!..”

Мороз в корабельные щели проник,

Хоть их дымом пахнущей паклей забили.

И Маточкин Шар назывался пролив,

Который в слезах они так материли…

И все это были НАРОДА ВРАГИ –

Пред ликом голодным седого Простора,

Пред нимбом серебряным светлой пурги,

Объемлющей равно начдива и вора.

И плотник глазастый, с усами Христа,

Блевал прямо на пол железного трюма.

И новая жизнь поднималась, чиста,

Над Новой Землею, глядящей угрюмо.

ПРОРОК

Лицо порезано ножами Времени. Власы посыпаны крутою солью.

Спина горбатая – тяжеле бремени. Не разрешиться живою болью.

Та боль – утробная. Та боль – расейская. Стоит старик огромным заревом

Над забайкальскою, над енисейскою, над вычегодскою земною заметью.

Стоит старик! Спина – горбатая. Власы – серебряны. Глаза – раскрытые.

А перед ним – вся жизнь проклятая, вся упованная, непозабытая.

Все стуки заполночь. Котомки рваные.

Репейник проволок. Кирпич размолотый.

Глаза и волосы – уже стеклянные –

друзей, во рву ночном лежащих – золотом.

Раскинешь крылья ты – а под лопатками –

под старым ватником – одно сияние…

В кармане – сахар: собакам – сладкое.

Живому требуется подаяние.

И в чахлом ватнике, через подъезда вонь,

ты сторожить идешь страну огромную –

Гудки фабричные над белой головой, да речи тронные, да мысли темные,

Да магазинные врата дурманные, да лица липкие – сытее сытого,

Да хлебы ржавые да деревянные, талоны, голодом насквозь пробитые,

Да бары, доверху набиты молодью –

как в бочке сельдяной!.