Ты двери вышибала грудью, себя впечатывая в мир.

И ты в больницу вышла – в люди – в халате, полном ярких дыр.

И грозовая папироса, откуда конопляный дым,

Плывет, гудит, чадит без спросу над тициановым седым

Пучком…

А в гости к ней в палату приходит – заполночь всегда –

Художник, маленький, патлатый, такой заросший, что – беда.

О чем, безумные, болтают? О чем, счастливые, поют?

Как любят… Как тревожно знают, что за могилой узнают…

Манита и кудлатый Витя, два напроказивших мальца, –

Курите, милые, глядите в костер бессонного лица!

Тебя, художник, мордовали не до буранных лагерей –

Твои собратья убивали веселых Божьих Матерей.

Ты спирт ценил превыше жизни – за утешение его.

Венеру мастихином счистил – под корень так косарь – жнитво.

Нагая, плотная, живая – все запахи, весь снежный свет –

Она лежала, оживая! И вот ее навеки нет.

Зачем железному подряду ее трепещущая плоть

И скинутые прочь наряды, и локоть, теплый, как ломоть?!

И, Витька, сумасшедший, Витя, ее счищая и скребя,

Орал, рыдая:

– Нате, жрите! Вот так рисую я – себя.

И он, поджегши мастерскую у белой боли на краю,

Запомнил всю ее – нагую – Маниту – девочку свою.

…Это двое сильных.

Их сила друг в друге.

Они сидят на панцирной сетке,

сцепив пропахшие краской руки.

Они в два часа ночи

смеются и плачут,

Шлепают босиком на больничную кухню,

просят у пустоты чай горячий.

Они под утро – седые свечи –

Светят через молоко окна

далече, далече…

Вдохновимся ими.

Вдохнем безумные вьюги.

Мы живем в зимней стране.

Наша сила – друг в друге.

ФРЕСКА ОДИННАДЦАТАЯ. КРАСИВАЯ ДЕВЧОНКА ЖИЗНЬ

СУЛАМИФЬ ПОЕТ

…Вот так я хотела: ворваться и смять,

И царскую голову крепко прижать

К изрытой и мертвой Луне живота.

Приблизить кирпичные – срамом – уста.

Вот так я желала: босячкой – к царю:

Мороз ты ночной, обними же зарю!

…Скат крыши. Кирпич до хребтины сожжен.

Меня возлюбил ты сильнее всех жен –

Во бедности черной, средь духа скотин,

Во смраде угла, где, себе господин,

Ты знал: я везде за тобою пойду,

И нынче с тобою я буду в Аду.

И будут подземные крылья гореть.

И будут чудовища, плача, смотреть

На нищенку в крепком объятье с царем:

Коль любим по смерти – нигде не умрем.

ХРАМ КХАДЖУРАХО

…А в Индии храм есть. Зовется он так: Кхаджурахо.

Огромный, как выгиб горячего бока Земли,

Он полон тел дивных из камня, не знающих страха,

Застывших навеки, навеки сращенных – в любви.

Давно прочитала про храм сей в стариннейшей книжке…

Я в Индии – буду ли, нет ли… А может быть, так и помру…

Но как прошепчу: "Кхаджурахо!.." – так бьется под левой подмышкой,

И холодно, будто стою на широком ветру.

Я там не была никогда – а сколь часто себя представляла

Я в этих апсидах и нишах, в духмяной, сандаловой тьме,

Когда предо мною, в скульптурах, Любовь предстояла –

Свободною, голою, не взаперти, не в тюрьме.