Седая – теперь понимаю, какая то жажда – любить.

Напьешься – захлебом – в пустыне – отравы – полыни – тоски…

Тяжелый в ночи, густо синий буран оплетает виски.

Горою застыв пред трельяжем, бесстрастно, как в лупу, гляжу –

То резкие прорези сажи, то кадмий течет по ножу,

То пятнами ультрамарина – подглазья, окружия век…

Ну, ближе, Купец. Вот Картина – ночь. Зеркало. Жизнь. Человек.

***

Жизнь мне дай. Ее хочу кусать.

Рвать и пить, рыдать, когтить, терзать.

Жизнь мне дай!

Я заслужила – жить.

…Только смертью это заслужить

Можно.

ВОЛЯ

Идолище мертвое, стозевное, губы зубы изрытые, –

Я то еще перед тобой – живая, неубитая.

Хворь мою зришь?! Клыки кажешь в хохоте?!

Не согнусь перед тобой – голая – в синем холоде.

Выю не сверну вниз – взалкавшая – в сытости:

Плевать – глотка в хриплости, а зраки в сырости, –

Ты меня хлещешь, идолище, ухмылками,

Ты подобных мне в лапах катаешь – обмылками,

Ты наши косточки обсосешь, причмокнешь… – плюнь скорей! –

Ангел – крылья вразброс – с копьем – в дыре дверей:

Это я! Казню тебя, идолище поганое,

За то, что я здесь, паршивая, лысая, подлая, пьяная,

Продаю за кусок серебро, на бутылку меняю золото,

Живу в мешке с под картошки, дико смеюсь от холода,

За то, что мыши – сердце грызут, что пинки – печень повытрясли,

За то, что внутри, как соляные столбы, дети нероженые выросли, –

Эх, – развернись! Гляди в лицо! Не знаю, куда бить. Не знаю – убийца ли!

…Уняться ли. Убиться ли. Кровью черной твоей упиться ли.

СВАДЬБА. ДЕРЕВНЯ

…Мы тонули в огнях. Сивый батюшка, прах

Отряся с яркой ризы, с бородки хмельной,

Бормотал в изумленье, и стыл Божий страх

Золоченым венцом – над тобой, надо мной.

И когда нас одних призамкнули в избе,

И раскутал меня, развернул из тряпья,

Из пелен – так пошла я к тебе по судьбе,

По одной половице: о воля Твоя.

Так сухая метель выпьет душу до дна,

Процарапает когтем офорт на меди

Живота и груди… Видишь, плачет жена.

В желтых окнах рассвет. Погоди. Пощади.

Муж мой, царь мой, седой… Так на сливе налет

Лепит сизую синь, вяжет белую ночь.

Ты пришей нас к холсту кистью… Шов не порвет

Ни рука и ни зуб. Да и Богу невмочь.

Что я, что я!.. Зачем святотаткой пустой

Все брешу, как собака, о том, что не зна……

У художников так: у мольберта постой,

А потом – перед Тьмою – глоточек вина…

И пьянели, пьянели святые отцы,

Малых ангелов хор ликовал и рыдал,

И держали над нами златые венцы

Руки мучениц нежных, что ты рисовал…

АВТОПОРТРЕТ В МЕТЕЛИ С ЗАЖЖЕННОЙ ПАКЛЕЙ

НА ГОЛОВЕ. БЕЗУМИЕ

Бегу. Черной улицы угорь

Ускальзывает из под ног.

Я жизнь эту кину, как уголь,

В печи раскаленный садок.

Напился?! Сорвался?!.. – Отыди,

Святое Семейство мое!

Художник, я все перевидел!

Холсты я сушил, как белье!

Писал, что писать заставляли.