САНТАЯНА

…я положу тебя у фонтана –

Голого – навзничь. Ничком – потом.

Ты будешь Санта, я – Сантаяна.

Рта твоего коснусь животом.

Видишь, он масляный; он струится

Влагой; и жемчуга нить на нем;

Ты будешь охотник, я буду птица;

Ты будешь печью; я буду огнем.

Ты прободаешь мне красное лоно,

Как бык священный с острова Крит.

Горсть из Голконды камней зеленых

На грудь насыплешь – так грудь горит!

Всю зацелуешь – заткешь парчою

Шепота, боли, укусов, слез;

Мглу детородства зажжешь свечою;

Наг мой, бедняк мой, и гол и бос…

…грешники, грешники. Из кастрюли

Божией – жареных, нас, цыплят,

Вдоль на подносы льда сыпанули,

Где перец пурги, купола горят.

Где луч фонарный брюхо разрежет.

Где от испода – и до нутра –

В ребрах заря золотая брезжит,

Лядвия черная жжет дыра.

Господи, Госпо… грешники, грешни…

Дай губы. Дай язык. Дай чрево. Дай –

Ветер небес твоих дай нездешний.

Глаз твоих ясных Господень Рай.

Сад твоих рук, ветвистых и пьяных.

Смертно. Грязно. Пусто. Впотьмах –

Дай… не дрожи… родной!.. Сантаяна –

Жемчуг любви из дыры кармана,

Жемчуг, что нагло держал в зубах,

Жемчуг, зубок, чеснок ожерелья,

Что своровал, что скусил… – у той,

Что не крутилась, корчась, в постели,

Что на стене горела – святой.

В храмах железных. В приделах багряных.

В Индии нашей, где ржавь и лязг.

…дай мне любить тебя, Сантаяна,

Тонкою песней последних ласк.

САНДАЛОВЫЕ ПАЛОЧКИ

…Сине черная тьма. Ангара подо льдом изумрудным.

Заполошный мороз – режет воздух острее ножа.

Бельма окон горят. Чрез буран пробираюсь я трудно.

Это город сибирский, где трудно живу я, дрожа.

Закупила на рынке я мед у коричневой старой бурятки.

Он – на дне моей сумки. То – к чаю восточному снедь.

Отработала нынче в оркестре… Певцы мои – в полном порядке…

Дай им Бог на премьере, как Карузам каким нибудь, спеть!..

Я спешу на свиданье. Такова наша девья планида:

обрядиться в белье кружевное, краснея: обновка никак!.. –

и, купив черемши и батон, позабыв слезы все и обиды,

поскорее – к нему! И – автобусный жжется пятак…

Вот и дом этот… Дом! Как же дивно тебя я весь помню –

эта четкость страшна, эта резкость – виденью сродни:

срубовой, чернобревенный, как кабан иль медведь, преогромный,

дом, где тихо уснули – навек – мои благословенные дни…

Дверь отъехала. Лестница хрипло поет под мужскими шагами.

"Ах, девчонка чалдонка!.. Весь рынок сюда ты зачем волокла?.."

Обжигает меня, раздевая, рабочими, в шрамах драк стародавних, руками.

Черемша, и лимоны, и хлебы, и мед – на неубранном поле стола.

Разрезаю лимон. "Погляди, погляди!.. А лимон то заплакал!.."

Вот берем черемшу прямо пальцами – а ее только вместе и есть!.. –

дух чесночный силен… Воск подсвечник – подарок мой – напрочь закапал.

И култук – мощный ветер с Байкала – рвет на крыше звенящую жесть.

И разобрано жесткой рукой полупоходное, полубольничное ложе.