Давно прочитала про храм сей в стариннейшей книжке…

Я в Индии – буду ли, нет ли… А может быть, так и помру…

Но как прошепчу: "Кхаджурахо!.." – так бьется под левой подмышкой,

И холодно, будто стою на широком ветру.

Я там не была никогда – а сколь часто себя представляла

Я в этих апсидах и нишах, в духмяной, сандаловой тьме,

Когда предо мною, в скульптурах, Любовь предстояла –

Свободною, голою, не взаперти, не в тюрьме.

Гляди! – как сплелись, улыбаясь, апсара и Шива…

Он между лопаток целует так родинку ей,

Что ясно – вот этим, лишь этим мы живы,

Вжимаясь друг в друга немей, и сильней, и больней…

А эти! – огонь излучает источенный временем камень:

Раздвинуты ноги гигантским озерным цветком,

И грудь упоенно цветет меж мужскими руками –

И смерть мимо них ковыляет старухой, молчком…

А эти, в углу полутемном, – как мастер ваял их, дрожащий?..

Откинулась навзничь она, а возлюбленный – вот,

Восходит над нею… Их свет заливает, лежащих,

И золотом льет на лопатки, на лунный живот…

О тело людское! Мужское ли, женское тело –

Все любит! Мужчина свою зажигает свечу,

Чтоб женская тьма, содрогаясь, огня захотела –

Воск жаркий катя по губам, по груди, по плечу!

Какое сиянье из всех полушарий исходит!

Как сферы расходятся, чтобы вошел резкий луч!

Как брага библейская в бочках заклепанных бродит

И ветра язык – как ласкает звезду меж пылающих туч!

И я, в затрапезке девчонка, как мышка стою в Кхаджурахо,

Во дерзком том храме, где пары танцуют в любви,

И нету уже у меня перед смертью скелетною страха,

И очи распахнуты вольно и страшно мои!

Под платьем залатанным – под комбинашкой, пропахшей

Духами дешевыми – тело нагое мое…

О, каждый из нас, из людей, в этом мире – пропащий,

Доколь в задыхании, перед любовью, не скинул белье!

Доколе, ослепший от света и крика, не сгинул

В пучине горячей, где тонут и слезы, и пот,

И смех, – где меня мой любимый покинул,

И где он меня на сибирском морозе, в тулупе, по прежнему ждет…

И я перед этою бездною мрака и праха,

Средь голых возлюбленных, густо, тепло населяющих храм,

Девчонкою – матерью – бабкой – стою в Кхаджурахо

И мыслю о том,

что – такой же –

в три дня – и навеки! –

Греховною волей создам.

И там, в очарованном и новоявленном храме,

Я всех изваяю,

Я всех, перекрестясь, напишу –

И тех, кто друг друга сжимает больными перстами,

И тех, кто в подвале, целуясь, вдыхает взахлеб анашу…

И тех, кто на нарах тюремных впивался друг в друга –

Так в клейкость горбушки впивается рот пацана…

А я? Изваяю, смеясь, и себя в эпицентре опасного круга,

Где буду стоять – Боже, дай Ты мне силы – одна.

Но я изваяю себя – обнаженной! Придите, глядите –

Ничто я не скрою: вот складки на шее, живот

Огрузлый, – вот в стрижке опричной – латунные нити,

В подглазьях – морщины, сиротскими птичьими лапками, – вот!..

Вот – я!.. Родилась, – уж себя – отвергайте, хулите! – оставлю.