***

Прощай, милый!

Я была тебе Божья Матерь.

За свежей могилой

Расстелешь на земле белую скатерть.

И все поставишь богато –

Рюмки крови и хлебы плоти,

А я мир твой щедрый, проклятый

Окрещу крылом – птица в полете.

СУМАСШЕДШИЙ ДОМ

Устав от всех газет, промасленных едою,

Запретной правоты, согласного вранья,

От старости, что, рот намазав, молодою

Прикинется, визжа: еще красотка – я!.. –

От ветра серого, что наземь валит тело,

От запаха беды, шибающего в нос, –

Душа спастись в лечебнице хотела!

Врачам – лечь под ноги, как пес!

Художник, век не кормленый, не спавший.

Малюющий кровавые холсты.

Живущий – или – без вести пропавший –

За лестничною клеткой черноты,

Все прячущий, что невозможно спрятать –

За печью – под кроватью – в кладовой –

Художник, так привыкший быть проклятым!

В больнице отдохни, пока живой.

И, слава Богу, здесь живые лица:

Пиши ее, что, вырвав из петли,

Не дав прощеным сном темно забыться,

В сыром такси сюда приволокли;

А вот, гляди, – небрит, страшнее зэка,

Округ горящих глаз – слепая синева, –

Хотел, чтоб приняли его за человека,

Да человечьи позабыл слова!

А этот? – Вобла, пистолет, мальчонка,

От внутривенного – дрожащий, как свеча,

Крича: "Отбили, гады, все печенки!.." –

И сестринского ищущий плеча, –

Гудящая, кипящая палата,

Палата номер шесть и номер пять!

Художник, вот – натура и расплата:

Не умереть. Не сдрейфить. Написать.

На плохо загрунтованном картоне.

На выцветшей казенной простыне.

Как в задыханье – при смерти – в погоне –

Покуда кисть не в кулаке – в огне!

И ты, отец мой, зубы сжав больные,

Писал их всех – святых и дорогих –

Пока всходили нимбы ледяные

У мокрых щек, у жарких лбов нагих!

И знал ты: эта казнь – летописанье –

Тебе в такое царствие дана,

Где Времени безумному названье

Даст только Вечность старая

одна.

МАНИТА И ВИТЯ

А там? – Корява, как коряга, а профиль – траурный гранит,

Над сундуком горбатой скрягой Манита гневная сидит.

Манита, скольких ты манила! По флэтам, хазам, мастерским –

Была отверженная сила в тех, кто тобою был любим.

А ты? Летела плоть халата. Ветра грудей твоих текли.

Пила! Курила! А расплата – холсты длиною в пол Земли.

На тех холстах ты бушевала ночною водкой синих глаз!

На тех холстах ты целовала лимон ладони – в первый раз…

На тех холстах ты умирала: разрежьте хлебный мой живот!

На тех холстах ты воскресала – волос гудящий самолет…

Художницей – худой доскою – на тех холстах бесилась ты

Кухонной, газовой тоскою, горелой коркой немоты!

Миры лепила мастихином, ножом вонючим сельдяным!

И, словно в малярии – хину, ты – кольцевой, овечий дым

Глотала!

Гордая Манита! Ты – страсть лакала из горла!

Ты – сумасшествию открыта ветра назад уже была.

Ты двери вышибала грудью, себя впечатывая в мир.

И ты в больницу вышла – в люди – в халате, полном ярких дыр.