Трое членов команды были довольно любезны, до той степени, в которой они имели к нам отношение. Одного мне было крайне жаль. Это был мужчина гигантского роста с интеллектом ребенка, и казалось, двое других вечно помыкают им. Они звали его Жонжон. На шее он носил кроличью лапу на веревочке, а сзади на поясе – мачете в ножнах. Это напомнило мне о том, как мы с Дэниелом, пользуясь мачете, собирали на продажу кокосовые орехи. Было совершенно очевидно, что вся команда, а в меньшей степени – братья ныряльщики, очень боятся Оливера. Не был исключением и сам капитан. Гаити было место, где богатство и влияние были сильнее закона; и у Оливера, вероятно, была возможность погубить любого из них; он мог бы посадить их в тюрьму по любому вздорному обвинению.

Я также заметила, что вся команда очень нервничает в присутствии Чеда, в особенности Жонжон. Вне сомнения, это было из за полузакрытого века, который так напугал Джозефа, когда мы с Чедом чинили его тележку в Ферн Галли. Поскольку мы не раз вспоминали этот эпизод, Чед с интересом расспрашивал меня о религии вуду и влиянии на островитян колдуна обеа.

Когда братья Борра надевали шлем ему на голову, Чед улыбнулся нам и сказал:

– Вы, леди, можете мне позавидовать. Здесь весьма прохладно.

Лайза послала ему воздушный поцелуй. Шлем был застегнут. Жак начал нагнетать воздух помпой, а Чед медленно пошел к спуску, его чудовищные ботинки громыхали по палубе.

Мы нашли восьмимильный риф вчера днем. Поскольку мы никому не открывали меток объектов, по которым следовало ориентироваться, я, стоя над компасом с подзорной трубой в руке, сама вела «Лигурию» в то место, где можно было бросить якорь. Пароход – неманевренное судно, и я потратила несколько часов на то, чтобы поставить его на нужный курс; но скоро, к моему удивлению, мы наткнулись на подводную вершину.

Это означало, что для меня необходимость нырять отпала; и я, к своему разочарованию, не смогла показать свои способности Чеду и Лайзе, однако к разочарованию примешивалось облегчение, что мне не придется выходить в мальчишечьей одежде и босоногой на глазах у всей команды, а прежде всего – Оливера. Когда мы обнаружили плато, было уже слишком поздно, чтобы начинать глубоководное погружение. Капитан Карагоул спустил носовой якорь, а на следующее утро мы уже наблюдали, как погружается Чед.

Подводный костюм был сделан из толстой резины с подкладкой из шерсти. Внутренний воротник был затянут у горловины, а внешний спускался на грудь. Шлем был из медно оловянного сплава и весил очень много. Его основание прикручивалось к грудной пластине винтами. Огромные ботинки со свинцовыми подошвами весили тринадцать килограмм.

На легкое хлопковое белье Чед надел сверху два шерстяных жилета, шерстяные штаны, толстые носки, шерстяную шапочку на голову и наплечники. Вложить человека в такой костюм было сущим испытанием – но так оно и было задумано, вероятно. Последними надевали ботинки и шлем. Как только все было надето, ныряльщики начинали работать помпой, и я слышала, как шипел воздух, проникая через шланг в шлем. Чед подошел к крепкой деревянной лестнице, спустился по ней и исчез под вспенившейся водой.

Какое то время мы с Лайзой еще могли видеть свет двадцатипятисвечовой электрической лампочки, установленной на шлеме Чеда. Он опускался все ниже на своем тросе, а затем она превратилась в светящуюся точку – и исчезла совсем. Один из ныряльщиков, Луи, переговаривался с ним по телефону.

Прослушав несколько фраз, Луи повернулся к Оливеру, который стоял у перил, кусая нижнюю губу, и передал:

– Он на дне, мистер.