Хозяева молчали. Дамир потому, что эту новость никак не мог переварить. С этим стоило разобраться. И не пороть при этом горячку. Может, этот мальчик — личный секретарь? Личный секретарь, которого не знает и не проверял Дамир? Абсурд… Значит, все-таки двойная игра и его дуру сестру убьют?

А Наташа смотрела в окно. Она беспокоилась лишь о том, чтобы не было заметно. Чтобы никто из них не увидел и не узнал того, что знала, давным-давно знала, но только сейчас осмыслила она. Так вот что сделала эта дрянь! Вон куда она метила… И чтоб ей нагадить, Катьку в это впутала? Она… Все делала всегда четко и по плану… И вот… Не выдала ли она себя? С Дамиром шутки плохи. Да, его можно наградить подзатыльником, но чисто по-семейному. И никак иначе.

Она смотрела в окно и собиралась с силами. Как можно естественнее, как можно спокойнее, тише, незаметнее… Или лучше заметнее, потому что естественнее…

— Да, очень может быть, — нарушил тишину Петров. — А что, Артемова оставила ему наследство? И пока мы тут сидим, рисуем… Глебов… Ой, боже мой, какие дети… Мне все ясно.

Наташа тяжело поднялась, растерла затекшие колени и осторожно расправила полы халата. Резким мужским движением взъерошила волосы и замерла-нависла над мужчинами.

— Тебя как зовут? — шепотом спросил Дамир.

— Кузя, — на всякий случай ответил тот.

— Так закрой уши, Кузя. Сейчас моя сестра будет орать, — предупредил Дамир и втянул голову в плечи. Что же — пусть. Этот день прожит не напрасно. А про Катьку надо обязательно проверить…

— А ну пошли отсюда вон!!! — с места в карьер завопила она. — Вон!!!

— Давай-давай, она лет пять работала в отделении для буйных. — Дамир тронул Петрова за плечо. — Лучше по-пластунски.

Глава 16

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Она очнулась. Она внезапно пришла в себя и поняла, что стоит на улице, на том углу, где всегда стояла, ожидая кого-то… На углу под часами… И еще поняла, что никто не пришел. Не приехал…

Приступы беспамятства. Время от времени возникали провалы памяти, обычно не чаще двух раз в год. Приходили неожиданно, но всегда одинаково, сознание просто выключалось, но ни обмороков, ни падений… Ничего. Просто тихий переход из одного состояния в другое. Старый семейный врач счел это разновидностью лунатизма. Светило психиатрии поставил диагноз «эпилепсия». И с тем и с другим можно было жить. Тем более, что память возвращалась. Правда, несколько раз ее видели… Ее видели не там, где она себя помнила. Скажем, в буфете, а не на лекции по повышению производительности труда на капиталистических предприятиях. Но ведь в буфете — это не страшно.

Теперь, когда умерли почти все… Теперь, когда почти всех убили… Можно ли думать, что это сделала не она? И что она не сделает этого вновь? Но зачем? Но почему?

Ляля, задушенная поясом от халата, была в сарафане… Да, она была в сарафане… Такой запомнилась на всю жизнь, запечатлелась. Впечаталась в сознание накрепко. Намертво. Намертво? Все-таки как же она умерла? Афина погибла ночью. Той ночью, когда… А Даша?

Она судорожно сглотнула слюну? Нет, этого не может быть. Она никогда не выпадала из пространства так часто. Этого просто не может быть. Они сами убили ее. Никто, кроме Кирилла, не знал, как это с ней происходит. Никто и никогда этого не видел. Даже папа Витя. Он, наверное, удивился бы…

И все-таки на углу под часами рядом с ней никого не было. Но сто двадцать минут она простояла… Или пробегала. За сто двадцать минут можно было объехать полгорода. Убить и спрятать труп… Чей? О господи… Но ведь Даша оставила записку именно ей.