— Мама, мы пришли, — завопил Кирилл, когда за поворотом, от самой центральной деревенской дороги направо, показался знакомый частокол. — Мама, есть давай, мы с работы!!! Лялька сегодня бетон месила. Голодная и злая…

— Ну что ты так кричишь, девочка спит. — Мать спешила к калитке, и на лице ее сияла радость. То есть не радость, а полное и глубокое моральное удовлетворение. Она давно учила его поставить Ляльку на место и быть хорошим мужем. — Вы на кухню идите, я поставлю все, а сама с малышкой посплю, а то мы всю ночь хороводились. — Ляля поморщилась от Марьиной языковой всеядности, Кирилл это заметил. Боже, он был таким внимательным к своей жене, наверное, первый раз… в жизни. — Давайте, ребятки, ужинайте, — захлопотала мамаша.

На большой тарелке, накрытой марлей, лежала превосходнейшая домашняя колбаса, жирная, с чесноком, в тонких прозрачных кишках, плотненькая, как огурчик. Огурцы — в пупырышках — были тоже… И арбуз, по которому щелкни — и разлетится он миллиардами сладких брызг. В глиняном («Боже, как миленько», — сказала бы Ляля) кувшинчике сидело молоко, сидело, именно так, потому что сверху пенка, снизу хоть ложку ставь… Обалдеть… Можно даже без хлеба. Кирилл ринулся к пище, хватая сразу все, потому что хорошего во рту и в желудке должно быть много. И не поссорится арбуз с колбасой, если вкусно.

— Ляль, тебе отрезать? — спросил он с набитым ртом. Оглянулся: жены рядом не было. Потому что она — умная. А он — дурак. Идиот! Надо же было книксены вокруг спящей дочери произвести, умилиться ее новым рисункам и изученной букве «а»… Вот же дурак… Чуть было не пропал аппетит, но Кирилл мужественно плюнул на все и стал ждать Лялю.

— Наелся? — спросила она ехидно.

— Угу. — Кирилл с сожалением посмотрел на молоко и понял, что его принимать он будет после.

— Пойдем в комнату, — предложила Ляля.

— Это намного лучше, чем на жаре, — радостно согласился он.

В помещении было так же жарко, но как-то сыровато. Кирилл привык здесь к жаре, к солнцу. А от сырости — все же тоска. Но — надо.

— Что это за ящики? — спросил Кирилл, хотя узнал сразу. Папаша Глебов в таких привозил продукты. — Что — отец? Приехал?

— Не отец, а праздник. Праздник будет… Большой, — сказала Ляля. — И повод ты тоже знаешь… Разводимся мы… Гитлер капут…

— Ну, мы же не поговорили, — промычал Кирилл, оглядывая все это богатство, которое можно было пропить и проесть совершенно по-другому. — Ну, подожди…

— Нет. — Она легко тряхнула волосами. — У нас была скучная свадьба… Мы даже целовались нехотя… А развод давай отметим по-человечески.

— Ты хочешь целоваться? — Кирилл приподнял бровь и попытался определиться со своими чувствами. Ничего внутри, кроме злости на богатую сучку, которой все позволено. Ведь он не валенок, не ботинок: поносили и вышвырнули. Так с ним нельзя…

— Ты знаешь, мне очень жаль, но я тебя уже не люблю. И ты мне не нужен. Папа прав. Я думала, что простая семья сделает меня простой и нормальной, но орлы не живут с воробьями и с кошками не живут. Каждой твари — по паре. Мы — слишком разные люди. Я не опростилась, ты — не поднялся. О чем мы будем говорить через год? О твоей гонорее? А через два — о сифилисе, а через пять — о футболе, а еще через десять — о том, как вы нажрались, тренируя кого-то? Так что давай весело…

— А если я не хочу? — прервал ее Кирилл.