Катюша в таких случаях вставляет какое-то дурацкое слово. То ли замечательно, то ли забавно… Нет, романтично. Мариночка срыгивает кашку, а Катюха делает лицо сестры милосердия и произносит томно: «Как это романтично». А мыть внучку бежит бабушка… Или Руслан — дрын ему в ухо… Зять — ни дать ни взять.

А главное, чего так нервничать. Да, это романтично. И не более того. Афина умерла. Вовремя или не вовремя — не дяде Вите судить. В прокуратуру — звонила. А чего, ждать, пока кафе без нее поделят? Подписи соберут, а народ — народ все стерпит. Пусть… Наталья Ивановна сделала глоток и поморщилась — пиво показалось ей неправильным, кислым каким-то.

— А ну, иди сюда, вертихвостка, — сказала Амитова своей секретарше через селектор. — Иди-иди, паршивка.

— Почту? — виновато уточнила та.

— Давай-давай! И почту, и рожу свою неси, — пробурчала Амитова, раздраженно потирая виски.

А может, выпить водки? За победу? За успех этого, казалось, безнадежного дела? Афина умерла — царствие ей небесное. Губы Натальи Ивановны искривились в ухмылке… Афина — принципиальная давалка с зычным голосом портовой шлюхи. Умерла… Амитова хмыкнула и представила себе эти похороны, эти слезы, а не похороны, на которые соберутся все проститутки города. В чулочках и мини-юбочках. Может, сделать так, чтобы ни один человек не пришел? Дать в газете объявление, что панихида состоится на Центральном городском кладбище, а с ребятами из морга договориться о крематории. Или уже не надо?.. Или хватит?.. Это же умом можно было тронуться, терпеть эту дуру столько лет. Все из-за Глебова и прочей сраной партноменклатуры вместе с интеллигенцией. Амитова быстро сняла трубку с вновь звенящего аппарата:

— Катюша? Ты как там?

Хорошо, что дочь на даче. Хоть воздухом подышит. Отдохнет. А то все шляется где-то, шляется.

— Ты чего не звонила? И вообще, где тебя носило? Руслан никак не мог с вами связаться. И не вздумай, слышишь, не вздумай…

— Мама. — Катя наконец вклинилась в материн монолог и ласково спросила: — А сама ты где ходишь?

— Дела, — сухо ответила Амитова. — Давай-ка мне Мариночку, пусть посопит, а вечером я к вам заеду.

— Не надо, — сказала Катя. — Мы рано ложимся…

— Все ясно! И кто у нас на этот раз — знатный животновод или сельский учитель?

Иногда Катенька была очень неразборчива в связях. Оно и понятно, кабы выросла рядом с отцом, а то… Без мужской руки разбаловалась, конечно, да и сама Наталья Ивановна не требовала от дочери такой уж честности. А вышло… Что она, что Руслан…

— Да ладно. — Амитова услышала мягкое журчащее покряхтывание внучки, и сердце ее обволокло пеленой нежности. Даже в носу немного защипало. Ради Мариночки и Катьки Амитова была способна на многое. На все, чего душой кривить. Но знали об этом немногие. Разве что Глебов. Ничего, Бог поможет.

Ничего. Хорошо, что дочь уехала, потому что поступила к Наталье Ивановне такая информация, от которой сто раз она уже пожалела и о планах Дамира, и о том, что на свет родилась. Но — ничего… Выкрутимся. А пока — надо, чтобы сидело там дитятко тихо и с заезжими кавалерами не шалило.

— Катя, смотри… Я ведь все знаю! — на всякий случай предупредила Наталья Ивановна.

— Хорошо, — сказала дочь покорно. Хорошо, что рядом с Катей не оказалось никого, кто мог бы рассказать матери о том, как руки и колени у нее мелко дрожали. И с этим ничего нельзя было поделать. Катя натянуто улыбнулась и положила ребенка в кровать.