Я молча ткнула пальцем в три восклицательных знака, заключающих Прошкино послание.

— Ну и что? — Леша пожал плечами. — Можно подумать, вы когда-нибудь принимали его запреты всерьез!

— Марк, а зачем нам ехать всем колхозом? — спросил Генрих. — Пусть кто-нибудь останется, дождется Прошку и выдаст ему инструкции.

— Да, — подхватила я. — Если ты рассчитываешь управиться с женихом Гелены сам, зачем тебе сопровождение?

— Я же сказал: он признает только грубую силу! Без надлежащего подкрепления я могу показаться ему не слишком серьезным противником. И действовать придется по обстановке, без предварительного плана. Нужно каким-то образом отбить жениха от компании и заманить его в уединенное место. А прежде — произвести разведку на местности. Возможно, кому-то придется отвлекать хозяев дачи и гостей. И наконец, не забывайте про Гелю! Кто-то должен поговорить и с ней. Причем разговор обещает быть неприятным. Если на ее защиту бросятся три здоровенных мужика и две разъяренные дамы, интервьюеру понадобятся крепкие тылы.

— Ладно, убедил, — согласилась я. — Завтра спозоранку поднимаем Прошку, а сами отправляемся в Посад.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Наутро выяснилось, что наши планы нуждаются в коррективах. После завтрака Марк пошел в спальню звонить Прошке и вышел оттуда с каменным лицом.

— Прошки нет дома, — сообщил он. — Соседка говорит, его там и не было.

Глава 20

Прошка никогда не страдал от неуверенности в себе, напротив, его самомнению многие могли бы позавидовать. Но он знал по опыту: переубедить в одиночку четырех упрямых ослов ему не по силам. Даже если бы ослов было всего двое (Марк и Варвара), то и тогда шансы свернуть их с выбранного ими пути ничтожны, а уж коли к этому каравану присоединились Леша и Генрих… Даже пытаться не стоит.

Когда вся четверка единодушно решила открыть Санину карты, Прошкин внутренний голос зашелся в параксизме протеста. Но облечь этот протест в слова, точнее, в разумные весомые доводы было бы непросто. Чтобы спокойно все обдумать, Прошке требовалось побыть одному. С этой целью он придумал себе головную боль и отказался покинуть диван. Оставшись в одиночестве, он выпил две чашки крепкого кофе, послонялся по квартире и наконец сформулировал для себя причины, по которым не желает вмешательства милиции.

Первая лежала на поверхности. Милиции Прошка не доверял в принципе. Опыт общения с представителями закона выработал у него стойкое отвращение к этим ничтожествам, упивающимся собственной властью и безнаказанностью, к этим умственно отсталым бабуинам с садистскими наклонностями. Конечно, иногда среди них попадаются странные исключения вроде Селезнева. Но Селезнев сам считает себя изгоем в собственной среде. «Да, один раз нам выпала неслыханная удача, — думал Прошка. — Но было бы непростительной глупостью рассчитывать на шальное везение во второй».

Другая причина беспокойства лежала глубже, и на ее формулировку ушло гораздо больше времени. А когда мысль все-таки сложилась в слова, стало понятно, что произносить ее вслух ни в коем случае нельзя. «Если только я не хочу, чтобы меня разорвали в клочья», — уточнил Прошка. Дело в том, что ему было жалко Инну. Он не сомневался — он знал точно, что она не убивала Доризо. Просто не могла убить.

«И если она знает об убийствах женщин, то я готов согласиться на перемену пола, — думал Прошка. — А теперь на нее свалится новость о том, что любовь ее жизни — мерзавец и душегуб. То есть был мерзавцем и душегубом. Но это еще не все. На нее падет подозрение в сообщничестве. Как будто ей мало того, что она потеряла любимого и даже не может открыто его оплакивать! Если ей на голову свалится еще и милиция со своими допросами, если о ее связи с Доризо станет известно мужу, ее это добьет.