Такие, как ее величество королева.

Такие, как Ярни Хазак, убитый и восставший из пепла.

Стоять у ворот, вдвоем, но будто бы один на один с застывшим в полной неподвижности жрецом, становилось все страшнее. Все равно как стеречь домовину в святом месте. Покойнику, известное дело, нужно, перед тем как в землю лечь, ночь под звездами провести, чтобы путь свой ясно увидеть. И следует его в эту ночь охранять, чтобы не вышел в дорогу раньше времени, целиком, вместе с мертвой плотью.

Плоть, она же душу вверх не отпускает, держит. Тяжелая она. Холодная. И тот, кто во плоти из гроба встает, он тоже холодный… тяжелый. Злой очень, от безысходности, от того, что путь в небо ему закрыт. Давит такой мертвец живых людей, от злобы своей других себе подобными сделать хочет. Жутко у открытой домовины ночью бдеть: а ну как встанет сейчас покойник, да пойдет к тебе, руки поднимая…

Вот и у ворот этим вечером так же жутко было. Хоть и закрыты ворота – решетка кованная, прочная, вся цветами да птицами изукрашенная – а все равно, жутко. Как будто человека с той стороны, пожелай он войти, никакие запоры не остановят. И что будет, когда он войдет – о том лучше и не думать.

* * *

Ее величество почивать ложилась поздно. Любила королева, когда стемнеет, выйти в сад, и прогуливаться до полуночи, а то и дольше, чуть не до самого рассвета. Погода или непогода – прекрасная королева лишь улыбалась, когда фрейлины ахали, мол, дождь проливной на улице, или снегопад, накидывала на плечи плащ, или куталась в меховую шубку, и отправлялась гулять.

Сопровождали ее всегда четверо гвардейцев, и такова была волшебная красота королевы, что ни дождь, ни снег, ни ветер – ничего не отравляло радости от этих поздних прогулок. Как будто сами стихии перед лицом Лены Удентальской, смирялись и припадали к ее ногам.

Вот и этой ночью ее величество бродила по садовым дорожкам, тонкими пальчиками прикасаясь к озябшим, голым веткам деревьев, и напевала что‑то на неведомом языке, десятиградском, наверное. Голосок у королевы был такой дивный и нежный, что летом соловьи слетались поближе, чтобы послушать, как она поет. Ну, а зимой, понятно, певчих птичек в саду не было, они же, как музыканты бродячие, к холодам все на юг тянутся. В тепло.

И вместо птички, свесившись с холодной, обледеневшей ветки, свалилась прямо на руки королеве змеюка!

Гвардейцы повели себя правильно. Не стали кидаться, вообще не стали дергаться, если змея ядовитая – упаси боги ее напугать. Командир караула только и попросил шепотом:

– Не двигайтесь, моя королева. Не двигайтесь. Сейчас я эту тварь…

Рукой в перчатке поймать змею за голову, чтобы не укусила – это не так уж сложно. Зимой‑то, в холода такие, змеи медленные должны быть. То есть, мор их рази, спать они должны зимой! Но раз уж эта проснулась…

– Не надо, – изменившимся голосом произнесла королева, распахнула шубку и спрятала змею на груди, – все в порядке, господа. Этот змей не опасен.

И стремительная, легкая – такой становилась ее величество во время любимых своих ловчих забав – развернулась, направившись прямиком к дворцовым воротам.

Анласитка? Как же! Для придворных, тем более, для тех гвардейцев, кто удостоен был чести сопровождать королеву на уединенных ночных прогулках, давно уже не было секретом, что ее величество – истинная жрица Многогранника, и что сама Тамана, богиня любви, покровительствует ей во всех делах.

* * *

Странная это была встреча. И, вроде бы, мастер Серпенте ожидал, что так и будет.