Не прошло и десяти минут, как подкатили сани. Карол посадил барышню Ярунковскую, заботливо укутал ее в теплую шкуру и уселся рядом — с видом победоносного военачальника, въезжающего в ликующий Рим. Молоденькая актриса с искренним блаженством прижалась к его руке, день был таким чудесным, так приветливо светило солнце, снег искрился, точно бескрайнее море маленьких бриллиантов, она в кои-то веки наелась досыта и впервые в жизни куталась в теплые меха. Все было так упоительно.

Она сбоку посмотрела на Карола, затем вдруг схватила вожжи и громко, радостно запела: «Вот мчится тройка удалая…»

32. Одна дома

И край родной, и добрый отчий дом

оставлен нынче и покинут.

Тем временем Наталья оставалась одна в большом тихом доме. Она радовалась одиночеству: она снова могла, наконец, сидеть у окна, мечтать и предаваться своим думам. Однако картины, чередой встававшие перед ее внутренним взором, были совсем не радостными. Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях. На ее красивом лице лежала легкая тень печали, прискорбной безнадежности; сжатые губы по-прежнему упрямились, но в больших голубых глазах уже забрезжил мягкий элегический свет. Снаружи лежал снег; ровным белым глянцем он покрывал землю и кровли, кусты и деревья. На оконных стеклах расцвели чудные зимние узоры. Ветер разглаживал холмы и равнины; внезапно величественная, торжественная мелодия долетела сюда на его крыльях и дальний дубовый лес могуче зашумел исполинскими безлистыми кронами; ему стали вторить деревья в саду, а маленькие кусты зазвенели, словно были обвешаны тысячами крошечных бубенчиков.

Наверху запел флюгер, и в полутемной горнице сердито откликнулась старая, выложенная зеленым кафелем печь.

Два блуждающих огонька показались из-за амбара — глаза волка, который прокрался в поместье и снова исчез, когда гигантские собаки встретили его яростным лаем.

Во всем доме воцарились теперь сумрак и тишина. Не горела ни одна лампа, ни одна свеча, мерцало только пламя в печи. Долго не слышно было ничего, кроме тиканья массивных часов, такого же размеренно-торжественного, как в те времена, когда здесь расхаживали господа с косицами и дамы с напудренными буклями.

В долгие, тихие зимние вечера кажется, будто снаружи все вымерло, а внутри каменных стен ожило и заговорило мертвое. Тогда ты со страхом всматриваешься в темную анфиладу комнат. Даже ближайшее и хорошо знакомое на мгновение становится чужим и почти зловещим. Все предметы словно увеличиваются и отодвигаются вдаль, так что комнаты превращаются в залы, а залы — в мрачные соборы. Оживают древние эпохи, тихо бродят по дому призраки, в воздухе шепчутся чьи-то голоса, и из темных углов за нами следят, как нам мнится, неведомые глаза.

Наталья испуганно вздрогнула, однако мощный и отчетливый звон старинных часов вернул ей смелость. Пробило восемь, и с последним ударом через открытые двери легко и утешительно полилась к ней чудесная мелодия Вебера: «Я в одиночестве теперь, но не одна». Затем начала кряхтеть старая мебель, и сверчки в стенах дали о себе знать звонкими, приветными голосами. На комоде стояли две изящные фарфоровые фигурки: дама в кринолине и кавалер с тростью и шпагой. Двое верных влюбленных со времен бабушки улыбались друг другу и все не могли досыта друг другом налюбоваться. Глубже, в темноте высился шкаф со старыми книгами, источающими легкий запах плесени. Там, казалось, что-то двигалось, обложки распахивались, точно двери, и из них выскальзывали фигуры, словно сотканные из тумана: Рыцарь печального образа, Телемах и Ментор, Гулливер и Либуше, оруженосцы Роланда, Алладин с волшебной лампой и мудрый Гарун-аль-Рашид. Отблеск света скользнул по портрету на стене: красивая женщина в цветастом дамасте, голубые глаза весело смотрят из-под белых напудренных локонов…

Наталья хорошо ее знала.