— Стало быть, вы действительно любите Наталью?

— Да.

— Вздор! — Зиновия досадливо отмахнулась, и ее жест был очарователен.

Сергей рассмеялся.

— Смейтесь, смейтесь, вы еще не знаете моей власти.

Зиновия откинулась на спинку кресла и спрятала руки в подбитые мехом рукава. Сейчас, ярко освещенная лампой и камином, охваченная переливчатой игрой огненно-красного бархата, она была блистательно красива — как ядовитый гриб. Она медленно выпростала руки из золотистого собольего меха. Эти руки обладали немым, вкрадчивым красноречием. Забавляясь цветком, они говорили о весне сердца и изящной любовной игре; погружаясь в пышные волосы, рассказывали мрачные сказки о добрых феях, ласково зовущих русалках и неразрывных колдовских тенетах.

В это мгновение вокруг нее кружили бесенята и амурчики: танцевали на кончиках пальцев и из тонких луков ее бровей посылали вниз свои стрелы.

— Почему вы не смотрите на меня? — чуть слышно спросила она.

— Охотно смотрят на луну, — ответил он, — но не на солнце.

Зиновия встала, сонно потянулась и сверкнула глазами из-под полузакрытых век.

— Я, пожалуй, поеду, — сказала она.

Сергей отворил окно и позвал ее кучера.

31. В ложе

Стрелы любви по-разному бьют…

В первые дни поста в окружной город приехала польская театральная труппа и давала там представления.

Винтерлих в порыве юношеского воодушевления повсюду разнес сию радостную весть. Как-никак, это было что-то новое. Ему поручили заказать шесть лож на ближайшее представление, и к вечеру следующего дня вся компания, обыкновенно собиравшаяся в Михайловке, прикатила в столицу округа, где была встречена приветственными возгласами гусаров.

В театре давали пьесу из народного быта.

Посмотреть ее явились Меневы, графиня, три студента, священник с женой и Аленой, супружеская чета Литынских — короче говоря, все, даже Сергей; отсутствовала только Наталья.

Священник помог жене снять шубу.

— Что это опять за новое платье? — спросил он. — Оно, верно, очень дорогое. Из каких средств ты оплачиваешь подобную роскошь?

— Это мое свадебное платье, — невозмутимо ответила та. — Я велела его перекрасить, чтобы ты его не узнал.

— Вот как.

Ложь сделала свое дело: священник успокоился.

Зиновия сидела в отдельной ложе и буквально утопала в знаках внимания, которые наперебой оказывали ей Менев, майор, фон Ланберг, Плоцкий и Суходольский. Менев примостился за ее спиной, на высокой скамье у стены, и мало заботился о происходящем на сцене; он увлекся гораздо более приятным спектаклем, где исполнителями главных ролей были плечи Зиновии, ее темные, искусно завитые локоны и унизанные золотыми браслетами руки.

Он терпеливо дождался, пока остальные мужчины один за другим удалились, и потом пылко поцеловал ее в шею.

— Не теряй голову, — пробормотала Зиновия, — на нас смотрит твоя жена.

Затем пришел Винтерлих. С энтузиазмом, который придавал его облику что-то трогательное, он расхваливал все: актеров, костюмы, музыку и танцы.

— Вы влюблены, — с добродушной иронией заметила Зиновия, — потому вам все и видится в розовом свете.

— Ах, перестаньте, будь вы правы, я бы, напротив, смотрел на вещи чрезвычайно мрачно! — пробормотал он.