Возникла пауза, во время которой Наталья удалилась, а часы на каминной полке пробили восемь и начали играть фрагмент из арии Велисария «Трепещите, идет Византия». Менев прислушался и согласно кивнул головой.

— Мы уже трепещем, — сказал он.

— Однако мы все-таки не можем, — заговорила тетушка Ивана, — на этом основании отказать Зиновии в гостеприимстве. У нее, конечно, полно долгов, и она, бедная, не знает, как из этого выпутаться…

— Позвольте, — вступил в разговор священник, возведя руки к небу, — существуют все же тактичность, семейные отношения, и, кроме того, не следует судить ближних слишком строго, как нас учил Спаситель. Давайте не будем бросать камни в бедную заблудшую женщину, лучше посочувствуем ей и помолимся за нее. Но ваш, господин Менев, христианский долг — принять Зиновию. Может, нам удастся наставить ее и вернуть на путь добродетели.

С мнением святого отца через некоторое время согласились и остальные.

— Ладно, пусть приезжает, — сказал Менев, — мы примем ее наилучшим образом и будем относиться к ней как к больной.

— Это было бы совершенно неправильно, — крикнула Аспазия, — ей надо дать почувствовать, что она грешница и что мы терпим ее среди нас только ради спасения ее души.

Винтерлих и Февадия одобрили подобную постановку вопроса, а тетушка Ивана в своей деликатной манере высказалась против.

— Мы не должны быть ни суровыми, — сказал Менев, — ни невежливыми, и потому самое правильное — просто держать себя холодно.

— Холодно, конечно, холодно, — поддержал его дядюшка Карол.

— Я придерживаюсь того же мнения: холодно, — кивнул Винтерлих и при этом зевнул как крокодил.

— Итак, подвожу итог, — объявил Менев. — Я напишу свояченице, чтобы она приезжала, но мы будем вести себя с ней крайне сдержанно и приложим все силы к ее спасению и исправлению.

— Быть по сему, — воскликнул священник, — Господь нас, будем надеяться, не оставит.

На этом заседание завершилось, все поднялись из-за стола. Аспазия тотчас же поспешила в пекарню, чтобы проинструктировать прислугу и очень кстати оказавшегося там фактора, тогда как Менев торжественно уселся за письменный стол, чтобы начать эпистолу к Зиновии. Феофан поцеловал ему руку и попрощался; он хочет немедленно уехать, сказал он во дворе матери, потому что у него нет абсолютно никакого желания видеть красивую тетушку.

— Ах ты, счастливец! — воскликнула Аспазия. — А вот нам нынче предстоят очень тяжелые времена.

Дождь между тем прекратился, и из прорехи в свинцовых тучах на дом с философским любопытством посмотрел месяц — как подмастерье, который снаружи пытается распознать, стоит ли ему постучаться сюда. В конце концов, месяц все же проник внутрь через узкую щелку в источенных древесным червем ставнях и изъявил свое почтение тетушке Лидии. Она лениво возлежала на кровати, как делала обычно в течение всего дня, и читала книгу Джеймса. Лидия читала только английские романы — в твердом убеждении, что те не представляют опасности для ее добродетели и ее деликатных чувств. Ибо, несмотря на свою полноту, она отличалась не только эстетизмом, но и моральной стойкостью, и ее мопс во всем брал пример с нее. Он тоже был тонким эстетом и с невыразимым презрением относился к лохматым дворнягам, которые по простоте сердца и недостатку воспитания пытались с ним фамильярничать. Месяц не стал здесь надолго задерживаться, но с интересом заглянул в другую горенку, куда ему пришлось пробираться между комнатными растениями и стеблями плюща. Здесь у камина сидела молодая девушка с черной кошкой на коленях и предавалась мечтам.