В этот день пожилой профессор как раз приступил к анализу творений Гомера. При чтении стиха: «Ибо бессмертной богине подобна была она, право, / Лилейным лицом и небожителям свойственной статью», Феофан непроизвольно взглянул на Данилу, тот мгновенно понял его и согласно кивнул.

Когда они покидали аудиторию, Феофан едва слышно спросил:

— Ты о ком давеча подумал?

— О твоей тете, о ком же еще. Красивая она женщина.

— Эти руки, — пробормотал Василий, — точно выточенные из мрамора!

Когда они пришли домой, Зиновия уже была там. Ее шляпка и манто лежали на кровати Феофана, а сама она удобно устроилась в кресле, соорудив из толстого латинского словаря скамеечку для своих маленьких ножек, и попыхивала папироской.

— А вот и вы, — радостно воскликнула она при их появлении, — но теперь давайте повеселимся, прошу обращаться со мной как со студенткой и вашей коллегой.

— Охотно, если вы позволите, — сказал Василий. — Однако такого рода коллегу иметь опасно — кто тогда станет обращать внимание на профессоров?

— Весьма галантно, — отметила Зиновия, — бери с него пример, Феофан, ты совершенно за мной не ухаживаешь, хотя это, собственно, твоя прямая обязанность.

Феофан растерялся, он не знал, что ему говорить, и нервно теребил пуговицу на сюртуке, пока та не оборвалась. К счастью, в эту минуту в комнате появился официант из гостиницы и принес несколько бутылок вина. Когда он удалился, Зиновия попросила штопор и бокалы. Феофан откупорил бутылки, Данила подал бокалы, Василий накрыл стол.

— Так, а теперь давайте выпьем и споем, — сказала Зиновия и чокнулась со студентами.

— Твое здоровье, — провозгласил Феофан.

— Виват, — вскричали братья Черкавские.

Все дружно осушили бокалы. И Зиновия великолепным голосом начала петь: «Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus». Студенты радостно вторили ей. После третьей строфы Зиновия весело вскочила на ноги.

— Да вот же рапиры, — воскликнула она, — маски и перчатки. Кто умеет фехтовать? Я вызываю его на поединок.

— Лучше всех из нас фехтует Феофан, — сказал Данила.

— Итак, вперед.

Стол был отодвинут в сторону. Зиновия с помощью Василия закрепила у себя на груди кожаные латы, надела проволочную маску и натянула на миниатюрную ручку огромную фехтовальную перчатку. Данила подал ей рапиру. Феофан занял позицию напротив. Они отсалютовали друг другу и приготовились к бою. Зиновия сразу кинулась в атаку, и удовольствие было видеть, как ее стройное тело изгибается в талии; как элегантно и грациозно пухленькая рука проводит обманные движения и наносит удары. Она настигла Феофана раз, настигла другой, он отступил, и исход поединка был теперь предрешен. Она загнала его в угол, разоружила ловким выпадом и приставила ему к груди острие рапиры.

— Признаешь себя побежденным, а?

— Я складываю оружие.

— Его у тебя больше нет, — задорно произнесла она, — но впредь поостерегись оскорблять меня; если нам случится драться на дуэли, тебе худо придется. Так, а теперь поцелуй мне руку.

Феофан повиновался, и на сей раз с воодушевлением. Три студента были совершенно очарованы. Им еще ни разу не случалось сколько-нибудь близко подходить к даме, а тут рядом оказалась такая женщина. Вино довершило остальное.

Под конец Феофан сидел на латинском словаре у ног Зиновии, Данила пододвигал свой стул все ближе и ближе к ней и с пылкой нежностью пожимал ей руку, а Василий впал в поэтический раж и разглагольствовал о темных звездах, темных дорогах и темных чувствах — все в нем внезапно сделалось темным.