Всю первую половину дня поздралениям конца не было, поскольку один за другим подъезжали гости: сперва дядюшка Карол с патером Поланским, католическим священником из Хорпыни, потом Винтерлих, а под конец — Черкавский с супругой и обоими сыновьями.

Тарас и Софья накрыли стол по предписаниям новой царицы кухни. В центре высился огромный торт, шедевр Адаминко, изготовленный по идее и рисунку Зиновии. Торт имел форму древнегреческого храма, в котором на алтаре из сахара можно было увидеть богиню любви Венеру, перед вратами стояли Церера и Флора, а на фронтоне раскачивались два голубка. По обе стороны от торта находились две вазы с цветами, а подле каждой вазы — по серебряной горке со всевозможными сладостями. Каждая салфетка благодаря стараниям Софьи приобрела совершенно особенный вид. Когда гости собрались к обеду и по приглашению хозяйки дома заняли предназначенные для них места, они сперва долго развлекались тем, что разгадывали намеки, которые Зиновия так остроумно приготовила каждому на его тарелке. Салфетка Менева была сложена в форме домашней туфли, перед дядюшкой Каролом сидел заяц, у Натальи лежала роза, Винтерлих был весьма польщен лирой, которая приветствовала в нем артиста, тогда как белая звезда, положенная перед священником, означала его интерес к астрономическим наблюдениям.

Яства были выше всяких похвал, вино лилось рекой — неудивительно, что разговор за столом вскоре оживился и что каждый чувствовал себя прекрасно и счастливо. Напротив Зиновии сидели Василий, ноздри которого глядели на нее точно дуло двустволки, и католический священник, взиравший на красавицу маслянисто-нежными глазами. Ибо патер Поланский относился к числу тех игриво-галантных духовных лиц старой эпохи, каких сегодня еще можно встретить разве что среди поляков. Он очень благосклонно относился к дочерям Евы и вследствие этого был одет с известной кокетливостью — начиная от короткой белоснежной сутаны и кончая черными чулками и туфлями с пряжками.

Как раз когда все почувствовали, что обстановка за столом достаточно созрела для тостов, Зиновия на минутку исчезла из комнаты. Когда она возвратилась, за ней следовал казачок с корзиной, полной бутылок шампанского.

— Нет, свояченица, — промолвил Менев, — это уж слишком, ты меня сегодня смущаешь.

Зиновия рассмеялась, вино уже пенилось в бокалах, и Черкавский поднялся, чтобы выпить за здоровье Менева. Он сравнил именинника с солнцем, его супругу — с луной, остальных членов семьи — с планетами.

— А тетя?.. А что же Зиновия?.. — раздались голоса со всех сторон.

— Она — чудо небесное, ярчайшая комета, на короткое время явившаяся нашему взору, чтобы затем, увы, снова скрыться с нашего горизонта.

— Браво! Браво!

Теперь языки развязались; бокалы, сталкиваясь друг с другом, звенели и быстро пустели, наполнялись и снова осушались. При каждом тосте снаружи грохотали легкие мортиры, по указанию Зиновии расставленные Мотушем во дворе. Вскоре французский нектар более или менее сильно ударил собравшимся в голову, даже дамы развеселились, и двоюродная бабушка — пуще всех остальных.

— Ты не знаешь, зачем патер Поланский носит башмаки и чулки? — шепотом поинтересовалась Аспазия у свояченицы.

— Потому что он очень гордится своими икрами, — хихикая, предположила Лидия.

— В мое время, — сказала, посверкивая глазами, двоюродная бабушка, — любили и умели развлечься. У нас в Варшаве был один аббат, который щеголял в похожем наряде. Чем это кончилось? Однажды графиня Потоцкая побожилась, что чулки у него на толстой подкладке, и дамы мигом превратили его икры в две подушечки для иголок.