Кадет — высокий и стройный молодой человек лет двадцати, с энергичным лицом и любопытными голубыми глазами — с первой же минуты обратил все внимание на Аспазию. Эта зрелая, пышная женщина с густыми черными волосами в полной мере отвечала его вкусу. Он с исключительным вниманием прислуживал ей, позволил себе несколько лестных замечаний по поводу ее туалета и того счастья, которое вкушает, находясь рядом с нею.

Зиновия была им довольна и время от времени поощряла к дальнейшей активности такими, например, замечаниями: «У вас, похоже, отменный вкус», или: «Вы, видимо, пользуетесь успехом у дам, поскольку вы первый, кому моя свояченица позволяет за собою ухаживать».

Позднее подошли Алена и дядюшка Карол. Наконец, пожаловал и Винтерлих, тут же изъявивший готовность усесться за фортепьяно. Танцевали, играли в общие игры и под занавес Зиновия с Винтерлихом спели неизбежный дуэт.

Таким манером все великолепно развлекались до самого ужина, превосходные блюда и огненное вино еще усугубили веселье. Каждый был доволен. Менев признал, что проводить время подобным образом гораздо приятнее, чем листать календарь или играть в марьяж. Лепернин был особенно счастлив, ибо во время игры в фанты он вызволил Аспазию из «колодца» и тем заслужил два поцелуя. Аспазия доверительно призналась Зиновии, что кадет, хотя и весьма дерзок, чрезвычайно ей нравится.

Внезапно дядюшка Карол поддался всеобщему настроению и, так сказать, сорвался с якоря. Он пил один бокал за другим, рассказывал анекдоты из chronique scandaleuse поместного дворянства, чем, в конце концов, навлек на себя упрек Менева.

Когда господа откланивались, их очень настоятельно приглашали поскорее приехать снова. Отправляясь спать, Аспазия призналась, что это был самый счастливый день в ее жизни; она и в самом деле была крайне возбуждена, точно девушка после первого бала.

Через два дня гусары пожаловали опять, а потом стали наведываться едва ли не ежедневно. В Михайловке воцарилась атмосфера веселья и расточительства. Мало того что теперь чуть ли не каждый день превращался в именины, как мудро подметил Адаминко, что по этой причине жарилось, варилось и пеклось множество всяких яств и что бутылки в погребе уничтожались самым беспощадным образом. Сверх всего прочего Зиновия еще попросила у Менева деньги, чтобы оснастить Аспазию, Лидию и Наталью так, как требует честь его дома.

Тяжело вздыхая, тот в конце концов выдал триста флоринов. Дамы тут же поехали в окружной город, но оказалось — о чем Зиновия знала заранее, — что денег не хватает.

— Во-первых, у каждой из вас должен быть домашний капот, во-вторых, шелковое платье со шлейфом, в-третьих, кацавейка, в-четвертых, шуба, безделушки не в счет, — объясняла Зиновия, — остальное появится позже.

— Но откуда же взять столько денег?

— Ничего нет проще, можно обойтись и тремястами флоринами. А иначе для чего вы держите фактора? Немного платишь торговцу, немного — портному и кое-что — скорняку. Остаток записывается в долг.

Камельяна Сахаревича вызвали в гостиницу, и уже спустя час все было улажено. Дамы заплатили триста флоринов, купив и заказав на сумму вчетверо большую.

15. Ножницы Далилы

Оковы ее крепки и прекрасны.

Винтерлих, как и прежде, стоял в кафе у дверей и читал, когда в помещение вошел Гольдман и схватил его за пуговицу сюртука.

— Это, знаете ли, очень некрасиво с вашей стороны, — без предисловий начал он.

— Должен попросить вас, господин Гольдман…

— Я повторяю, очень некрасиво, когда вы спокойно выслушали клевету, которую распространяет обо мне семья Меневых, и не встали на мою защиту.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, однако не сомневаюсь, что, если вы не отпустите мою пуговицу, вы ее оторвете.