Неподалеку возвышалась другая дорожная статуя, причем не просто невредимая, но с зажженным в ее голове огнем, и от глаз ее расходились два желтых луча. Она была искусно выполнена, и на ней был ошейник, отделанный потускневшими драгоценными камнями, сильно источенный песчаными бурями, как и кольца на кончиках ушей статуи. Но по очертаниям фигуры можно было понять, что она изображает песчаного кота, а не безобидного котти, с которыми мы всегда рады делить свое жилище.

Статуя смотрела несколько в сторону от меня, так что я ясно видел только один глаз. Когда мы прошли мимо нее, местность начала понижаться, и нам пришлось пробираться по осыпающемуся песку, в котором Мурри временами тонул почти по брюхо, а я – по колено. Темнота ночи скрыла от нас, что мы спускаемся в огромную чашу. И кот с горящими глазами был не единственным, кто стоял здесь на страже. Мы встретили еще трех таких же, и у второго из них глаза тоже пылали в ночи.

Мы перебрались через склоны дюн и вышли на более ровное место. Тут был воздвигнут целый клан котов – одни со следами времени, другие все такие же прямые и высокие, какими были когда‑то высечены. Неподалеку от нас свечение песка рассекала темная полоса – без сомнения, берег одного из островов!

Мурри высоко поднял голову, насторожил уши и расширил ноздри. Мои чувства были много слабее, но я слишком хорошо знал этот запах, чтобы ошибиться, – впереди были яксы! Хотя это отнюдь не значило, что мы пришли к внешнему посту какого‑то владения, поскольку эти покрытые густой шерстью животные свободно бродят, где хотят.

Мы подошли туда, где из песка вырастала скала. Мурри издал тихое урчание. Вода! Где‑то не слишком далеко впереди находился водоем с водорослями, и там было то, в чем мы больше всего нуждались.

Но мы все еще не были совсем обессилены этой нуждой. Мурри возглавил путь, одним прыжком оказавшись на выступе скалы, и я с большим трудом последовал за ним.

Я услышал фырканье якса, который, должно быть, учуял наш запах. Мурри медленно крался по поднимающемуся вверх уступу, выпустив когти, чтобы цепляться за все выемки и трещины, не упуская ни малейшего возможного преимущества.

– Саааааааааа! – Это был почти что кошачий рев, и вниз по склону, в каком‑то дюйме от моей незащищенной головы, скатился камень в два кулака величиной. Я распластался по скале так, что моя щека впечаталась в камень.

Мускусный запах яксов был сильным. Я почти что мог слышать цоканье их копыт.

– Саааааа! – снова раздался крик сторожащего стадо пастуха. Сколько раз я сам так кричал, занимаясь тем же самым?

– Мы пришли с миром! – Мне пришлось дважды облизать губы, прежде чем я смог выкрикнуть эти слова. – Права путника, пастух! Мы предъявляем их!

Права путника для песчаного кота? Любому показалось бы глупым даже предположить такое.

– Саааааааа! –Без сомнения, голос удалялся. Пастух хорошо выполнял свой долг, отгоняя подопечных животных подальше от нас.

Моя рука схватилась за камень, достаточно надежно, чтобы я смог подтянуться. Я выбрался на ровную площадку, оперся на колено, затем выпрямился на слегка дрожащих ногах и огляделся по сторонам.

Пять яксов, два из которых были совсем еще телятами, убегали прочь. Мне они уже казались размытыми пятнами.

– Привет тебе, – снова попытался я. Чтобы подтвердить правоту своего требования, я добавил: – Я Хинккель из Дома Клаверель. Я прохожу соло.

– Ты носишь оружие. – Голос был слабый, подрагивающий, словно им в последнее время редко пользовались.

– Только то… – начал было я, но вспомнил то оружие, что мы подобрали в разоренном лагере, – только то, что может понадобиться человеку в этих краях.

– Ты идешь вместе с приносящим смерть. – Упрек звучал в его голосе, ставшем похожим на жалобное хныканье.