– Я иду вместе с другом, – твердо ответил я. – Это мой кровный побратим. Мурри, – позвал я кота, – это друг…

– Песчаный кот не водит дружбы с гладкокожими, – заспорил он.

– А кто, по‑твоему, я? –возразил я. Что мог понять из нашего разговора затаившийся в тенях чужак, я не знал. Но, вернувшись к жизни после такой близости смерти, я не собирался сдаваться.

– Кровью, что связывает нас, – теперь я говорил только с Мурри, – поклянись, что мы пришли с миром, как требует закон этой земли.

Ответом мне было молчание, и отчаяние мое росло. Если после этой первой улыбки судьбы Мурри собирается отдалить меня от моих сородичей…

– Мурри, я жду!

– И умереть? – ответил кот.

– Смерть! Слишком много уже было смертей! – Мой голос поднялся почти до крика.

Опять мимо моей головы пронесся брошенный камень.

– Я пришел с миром, – проворчал Мурри. – Но этот тип, разумеется, не понимает кошачью речь!

Воцарилась тишина, нарушаемая только цокотом копыт маленького стада.

– Тогда оставайтесь.

Слова потерялись в тяжелом кашле, и я услышал шорох, поняв, что говоривший с нами человек ушел. Вся напряженная готовность покинула мое тело, и я даже не сел, а скорее рухнул на камень, положившись на свой слух, который говорил мне, что хотя бы прямо сейчас на нас никто не нападет.

12

Первые полосы бледного предрассветья стирали с неба звезды. Дважды я окликал Мурри, но кот не отвечал. Я был уверен, что он отправился на охоту, а яксы не бывают легкой добычей, тем более если встретить сразу нескольких животных. Их густая шерсть и так дает им кое‑какую защиту, и тяжелые рога, которыми они, опустив голову, встречают любое нападение, весьма опасны, а так яксы обычно и сражаются, причем самцы и бесплодные самки окружают телят и их матерей. Мурри, хотя и казался огромным по сравнению с котти, еще далеко не достиг ни величины, ни силы своих родителей.

Вокруг не прозвучало ни единого звука, кроме шороха, свидетельствовавшего о том, что окликнувший нас из темноты человек удалился, как и животные, чей запах так притягивал Мурри. Где‑то неподалеку находился водорослевый водоем, и я чувствовал его запах, несмотря на слабость моего обоняния в сравнении с нюхом Мурри. И мое тело так жаждало того, что он сулил, что я не мог это больше выдерживать.

Теперь настал мой черед пробираться среди высоких скальных пиков. Когда вокруг посветлело, я увидел, что многие из них обработаны зубилом и молотком. Больше чем половине был придан образ котов‑стражей, обращенных мордами к мертвой пустоши, из которой я пришел.

Первые были выполнены грубо, у ваятеля явно не хватало мастерства, но, продвигаясь вглубь, я увидел, что это мастерство росло, словно скульптор учился на собственных ошибках. Но сходство их поз и поворотов головы, несомненно, указывало на общность их авторства.

Наконец я подошел к целому ряду котов, втиснутых в проход между двумя высокими стенами. Они были не так прочно установлены, и, скорее всего, их высекали где‑то в другом месте и перетаскивали сюда, устанавливая на стены один против другого.

Я сбросил свой мешок, привязав к нему конец веревки, и начал подниматься наверх. Шершавый камень обдирал мне кожу, еще не до конца зажившую после тягот путешествия. Однако я упрямо взобрался к голове самого крупного кота и оттуда посмотрел вниз.

Тут действительно был пруд с водорослями, но за ним плохо ухаживали. Растения не подрезали, как обычно делается, чтобы наиболее пригодные в пищу виды водорослей – хлеб и вода моего народа – росли лучше, не вытесняясь прочими, а кое‑где съедобные водоросли были так сильно обглоданы, как будто стадо кормилось все время на одном и том же месте.