У пруда стояли яксы, и в свете разгорающегося утра я заметил, что животные совсем запущены, хотя они и не были более мелкими особями диких видов. Их густая шерсть свалялась, у некоторых животных она просто волочилась по земле, добавляя водоросли и даже мелкие камни к грузу, от которого они сами освободиться не могли. То и дело кто‑нибудь из животных коротко жалобно мычал, пытаясь добраться до тяжелого колтуна и безуспешно колотя копытом по спутанному и грязному кому шерсти.

Не было никаких признаков присутствия людей, за исключением некоего подобия хижины на противоположном берегу пруда – конечно, ни один уважающий себя человек не назвал бы это домом. Стены представляли собой безумное нагромождение камней разного размера, сваленных друг на друга или вбитых в образовавшиеся при этом щели. Крыша была относительно ровной и с зеленовато‑синим пятном на ней, ярко выделявшимся на фоне красно‑желтого жилковатого камня.

Такой плетеный ковер мог быть привезен только из Вапалы, где, как говорили, растут настоящие растения, а не только те, что в прудах, растения с высокими стеблями, радующие взгляд разными цветами.

От Мурри по‑прежнему ничего не было слышно, что меня беспокоило, но яксы сбились в кучу. То и дело молодой бычок мотал головой и мычал, скорее тревожно, чем с вызовом.

За дверью этого сооружения возникло какое‑то движение, и наружу вышел человек, держа в руке корзину для водорослей. Он был тощ и стар, и единственным нарядом его была юбка из обтрепанных лоскутов тряпья, как если бы этот предмет одежды был собран из остатков изношенного гардероба.

Волосы его стояли клочковатыми космами, их спутанные пряди спадали на острые костлявые плечи, придавая ему вид песчаного демона из детских сказок. В руке у него был посох, много короче моего и без металлических наконечников и лезвий. Когда он поковылял вниз к пруду, стало ясно, что посох ему нужен для опоры.

– Старейший… – Своим произношением, несмотря на скрипучие нотки в голосе, он скорее походил на представителя какого‑нибудь Дома, чем на простого торговца. Я не знал, как обращаться к нему. – Старейший, я не враг тебе.

Он склонил голову к плечу, как будто так мог лучше слышать меня.

– Значит, не вапаланец. Определенно кахулавинец. Торговец? Ты отбился от каравана? Это забытое место, тут ты помощи не найдешь. Здесь был… – Он помолчал, нахмурившись. Его брови были кустистыми, и тяжело нависали над глазами, один из которых был затянут мутной пленкой, – Здесь был песчаный кот…

– Он мне почти что брат. Его народ оказал мне помощь, когда я в ней нуждался. Они приняли меня как друга.

– Таааааак… – Он тянул это слово, пока оно не превратилось в шипение вроде того, что издавал Мурри. – И я полагаю, теперь ты скажешь, что ты – будущий император? Если трудно быть человеком, насколько, должно быть, сложнее быть правителем. Прошло много времени. Древние – Карсаука и, судя по слухам, Закан – тоже скоро пробудятся. Но здесь для тебя ничего нет, хотя ты и носишь эту подвеску. Оставь меня с миром. У меня нет ничего в помощь героям, какими бы могучими они ни были.

– У тебя есть то, что и у любого другого, старейший. Я не герой, но мне нужна еда и вода…

– Если ты действительно сын Высшего Духа, тот самый Карсаука, который снова грядет, как утверждают древние песни… – он снова нахмурился, словно пытаясь что‑то вспомнить, – то кто может отказать тебе? Много песен выросло из твоих деяний.

И тут он сделал то, чего я никак не ожидал от этого старика. Он запрокинул голову и запел. И голос его не был загрубевшим, не срывался и даже не напрягался. Если закрыть глаза, можно было представить себе, что это поет бард, достойный трапезничать за императорским столом:

От песка возьми свет.

У скал научись силе.