Среди них было, по меньшей мере, три более крупные крысы, и одна лежала почти у самых ног кота.

Я обогнул труп и с посохом в руках, готовый к тому, что впереди во мраке затаились более удачливые твари из той же стаи, вошел во врата тьмы.

22

Я оказался в кромешной тьме, такой густой, что мне пришлось нащупывать посохом дорогу впереди себя, чтобы не провалиться в какую‑нибудь трещину. Мрак, казалось, душил меня, так что я стащил маску, в которой прятал лицо от смрада. К счастью, запах здесь был слабее и по мере моего продвижения вперед становился все незаметней.

По пути я прислушивался к малейшим шорохам, могущим свидетельствовать о присутствии крыс, все же забравшихся сюда. Но я слышал только собственное дыхание, приглушенный стук моих ботинок и посвист моего же посоха.

Я понятия не имел, как далеко вглубь скального сердца острова увел меня этот проход, хотя и пытался считать шаги. На мой нынешний взгляд, он казался бесконечным.

Затем, так же внезапно, как сомкнулась вокруг меня густая удушливая тьма, надо мной и вокруг меня вспыхнул свет.

Я стоял в круглой комнате, но ее скальные стены были совершенно не похожи на все, что я видел прежде. Они были пронизаны сверкающими прожилками золота, серебра, меди. И все эти прожилки двигались, сплетаясь и изгибаясь, – то медленно, то ускоряясь, все время испуская свет, яркий, как от десятков ламп.

В самом центре комнаты был установлен пьедестал, широкий, как рабочий стол Равинги, и на нем покоился огромный шар, прозрачный, как стекло.

Внутри него плавали, перетекали друг в друга или быстро менялись пятна ярких цветов. Легкие, как воздух, они всегда находились в движении, на мгновение создавая какие‑то узоры и тут же распадаясь на отдельные полосы и завитки. Однажды увиденные, они удерживали на себе взгляд и с ним – полное внимание. Пока за ними не возникло какое‑то движение.

Бросив свою тень на шар и пляшущие пятнышки, поднялся леопард – не голубой, как символ императорской власти, а черный, как тьма в том проходе, что привел меня сюда. И этот леопард был больше всех своих сородичей, каких я только видел, больше даже, чем песчаный кот.

Он поднял гигантскую лапу с предостерегающе выпущенными когтями, положив ее на шар. Уши его прижались к голове, в оскале обнажились клыки, сверкавшие словно покрытые алмазной пылью.

– Вор!

Я понял его гортанное ворчание так же, как понимал песчаных котов.

– Не так. – Я, как всегда, с трудом выговаривал непривычные для человеческих языка и глотки звуки.

Я положил посох на каменный пол и, как поступил бы, разговаривая с чужаком собственного вида, вытянул безоружные руки ладонями вверх в знак мира. Рукав мой задрался, открывая шрам кровного побратимства с песчаным котом.

Леопард смерил меня взглядом с ног до головы и обратно.

– Гладкокожий… что ты… что ты делаешь?

– Я ищу власти – чтобы возглавить мой народ.

– Ты не родич по крови – но ты говоришь… – Он поднял уши, но не снял гигантской лапы с шара.

Я запустил руку за ворот и достал наружу то, что носил на груди втайне от тех, кто привез меня сюда, – подвеску с маской кота. Она вспыхнула так же ярко, как цветные прожилки на стенах.

Огромные глаза леопарда сосредоточились на ней.

– Я плясал с мохнатыми, – медленно проговорил я. – Я ношу это и это. – Я повернул запястье так, чтобы шрам был заметен. – И я не поднимаю оружия против родичей.

Мне было трудно выговаривать это, и насколько понял меня огромный страж – я не знал.

Он по‑прежнему смотрел на меня, но теперь, мне казалось, не как на возможную добычу. Затем он отступил, убрав лапу с шара. Мне не дали никаких указаний, что мне следует делать в этом потаенном месте, чтобы доказать свою «пригодность», но у Высшего Духа есть свои способы руководить.