— Что заставляет тебя думать, будто он очень болен, сынок? — Обращение сорвалось у него с языка непроизвольно. Оба сделали вид, что ничего не заметили. — Мне ты можешь рассказать все. Я слышал, как он кашлял в церкви, и подумал, что Мэттью простудился. Что заставляет тебя думать, будто речь идет не просто о простуде?

— У него жар. Я заставил его померить температуру. Термометр показал сто четыре градуса. И он плохо выглядит. Я очень беспокоюсь о нем, правда.

Впервые в жизни Перси не обратил внимания на грамматические ошибки и корявый порядок слов, что обычно заставляло его скрипеть зубами. В голосе Вайатта он расслышал нотки отчаяния, и голубые глаза сына наконец встретились с его взглядом.

— Где Мэттью сейчас?

— Наверху, в моей комнате. Его родители думают, что мы пошли на тренировку. Но Мэттью еле-еле досидел до конца обеда.

Перси в ужасе спросил:

— Ты хочешь сказать, что они позволили ему уйти? Они не заметили, что он болен?

— Ты же знаешь Мэттью, папа. По его поведению никто не догадается, что ему плохо. Он боится, что если его родители или тренер что-либо заподозрят, то они не позволят ему сыграть в пятницу вечером.

— Тогда ты обратился не по адресу, Вайатт. Если он болен, я позову его родителей, невзирая на то, есть у вас игра в пятницу или нет.

Вайатт кивнул.

— Вот почему я пришел к тебе. Я знал, что именно так ты и поступишь. Жизнь Мэттью важнее какой-то дурацкой игры в футбол.

Прыгая через две ступеньки, Перси поднялся в комнату Вайатта. Сын следовал за ним по пятам.

— Вайатт, ты же дал слово!— обвиняющим тоном бросил Мэттью, когда Перси ворвался в комнату и он увидел выражение лица крестного.

—Я никогда не обещал тебе, что не стану ничего говорить папе, — возразил Вайатт. — Ты болен, дружище. Тебе нужен врач.

Перси приложил руку ко лбу мальчика. Он весь горел. Его зубы выбивали дробь, несмотря на одеяла, в которые завернул его Вайатт.

— Он прав, Мэттью, — сказал Перси.

Он вдруг ощутил металлический привкус страха. Ему не понравился цвет лица мальчика. Перси уже приходилось видеть подобную картину в 1918 году у своих товарищей по оружию, когда они высаживались на берег после окончания войны, развозя по домам смертельный вирус, унесший четыреста тысяч жизней. «О Господи, пусть это окажется не тем, о чем я думаю!» — взмолился он, чувствуя, что ноги отказываются его держать.

Но все оказалось еще хуже. Стафилококковая пневмония, поставил диагноз новый врач, сменивший на посту дока Таннера. Недавно открытые антибиотики были бессильны против нее. Никто не знал, где и как Мэттью подцепил это заболевание. Те, кто, окаменев от горя, сидели у его кровати, знали лишь, что болезнь развивается с сокрушительной скоростью и не поддается лечению. Только что Мэттью был здоров и полон сил, намеревался привести свою команду к победе, и вот он уже лежит в постели, задыхаясь и кашляя, с пеной на губах, а на тех, кто склоняется над ним, его зелеными глазами уже смотрит сама смерть. Отчаяние встретилось с отчаянием.

— Доктор, сделайтеже что-нибудь! — умоляла Мэри, вцепившись в рукав врача. Ее лицо превратилось в безжизненную маску.

Но он и другие специалисты, к которым обратились за консультацией, с горечью сошлись во мнении, что больше сделать ничего нельзя и остается только молиться о том, чтобы Мэттью выкарабкался. Его организм был молод, здоров и крепок, и медицинская история уже знала случаи, когда пациенты в его возрасте выздоравливали от страшного недуга.

В особняке Толиверов для Перси и Вайатта приготовили комнату, чтобы они могли быть рядом с Мэттью.

— Ты стал для него вторым отцом. Большей заботы не мог проявить никто, и Вайатт не мог бы любить Мэттью больше, даже если бы они были братьями.