Наши странники разожгли костер и вскипятили воду для кофе – это был единственный способ изменить цвет болотной воды и заодно убить имеющиеся в ней микробы. Мясные консервы и фасоль они съели холодными, то есть настолько холодными, насколько они могли быть при существовавшей температуре воздуха, то есть почти теплыми. И Святой снова сел за руль.

Дальше и дальше.

Движение их фантастической машины напоминало движение по лабиринту, замысловатый маршрут которого был ведом разве что одному индейцу. Теперь, когда взошло солнце, оно могло служить ориентиром, но только для человека привычного к подобной обстановке. Путь, который был известен только Чарли Холвуку, напоминал ядовитую змею. Пустыня встречала новичков враждебно и сурово, как голодное чудовище, которое знало, что они все равно бессильны перед ним и будут в конце концов им съедены...

Слеги пробирались сквозь бесконечно чередующиеся джунгли, болота, заросли травы и рощи. По мере усиления жары на повалившихся на землю стволах деревьев все чаще стали появляться черепахи: они мирно грелись на солнышке. Но стоило машине приблизиться, как черепахи и змеи мгновенно исчезали, не оставляя никаких следов, если не считать кругов на воде; также при приближении машины исчезали розовые колпицы, черногрудые ходулочники, совы и величественные цапли. И только один раз индеец взял Саймона за руку, когда некая птица, напоминавшая сокола, вспорхнула перед ними вверх.

– Посмотри, – прошептал он.

Саймон проследил за полетом серо-голубого существа.

– Эверглейдзский змей, – пояснил Чарли Холвук. – Может быть, последний раз видит его белый человек. Раньше их было много. Сейчас нет. Двадцать – тридцать, не больше. Вскоре окончательно исчезнут, как и индейцы. Белый человек уже никогда их потом не увидит!

Время двигалось медленно, как и их машина.

Слеги въехали в мелкую, белого цвета воду. Они продвигались по серпантину, сделав несколько сотен ярдов, а затем им преградила путь плотная колючая стена. Почва представляла собой сплошное месиво из липкой грязи, которая подобно мази налипала на шины колес. Взглянув туда, куда указывал Чарли Холвук, Саймон сначала увидел только глухой барьер, а затем и небольшой холм, земля на вершине которого была немного суше. Он остановился там, чтобы передохнуть и выкурить очередную сигарету.

Мистер Униатц зашевелился, шумно зевнул – словно где-то рядом заработал мотор, – и сказал:

– Меня тошнит от такого путешествия. Когда будем есть? Саймон взглянул на часы, – был уже второй час дня.

– Думаю, очень скоро, – ответил он и снова включил зажигание.

И в это мгновение послышался вдруг громкий лай собаки. К ней присоединились другие, устроив из тихой заводи бедлам. Лай был таким громким, диким, главное – неожиданным, что Святой невольно вздрогнул, а Галлиполис схватился за свое ружье. Лицо индейца расплылось от удовольствия.

– Здесь шеки, – пояснил он, – стоянка моих соплеменников. Есть и софки. Давай дальше.

Они проехали ярдов сто, и лай прекратился. Саймон удивленно остановился.

Пейзаж переменился. Теперь перед ними расстилалось огромное, в форме амфитеатра пространство, целиком заросшее мхом. В центре горел костер: ярким пламенем светились десять огромных бревен, уложенных как спицы в колесе. Высоко над костром из веток пальм был устроен навес, который крепился на четырех столбах. К стропилам были подвешены горшки и сковородки с сушеным мясом и травой. С краю у костра была ступка, выдолбленная из ствола кипариса; старая индианка, увидев гостей, прервала работу: деревянным пестиком она размалывала в ступке зерно. Судя по всему, здесь была кухня.

Вокруг главной кухни размещались жилища индейцев – такие же, как и кухня, навесы, только их основание было поднято над землей на несколько футов.