Арабелле казалось, что огненно-красные тела, которые сплелись в огромный клубок у костра – это древний дракон с десятком голов, плотоядный и похотливый, который неистовствует у огня, истекая слюной. Опьяненные общим экстазом ритуальной вседозволенности, покомо беспорядочно совокуплялись, и крики ненасытных самок сливались со стонами самцов в звериную песню любви. Гремели там-тамы, визжали какие-то дудки, туземцы пригоршнями черпали брагу из стоящих повсюду калебасов, поливали себя ею и облизывали друг друга.

Она вжалась спиной в стену хижины и закрыла глаза. Где же Мубакар? Может быть, он обманул ее? Но вот большая темная тень отделилась от ближайших кустов, метнулась в ее сторону – и Арабелла почувствовала горячее дыхание у своего лица. Она отступила и услышала шепот Мубакара:

– То, что ты сейчас увидишь, не предназначено для глаз белокожих. Но если хочешь – пошли.

Взяв ее за руку, он снова метнулся к кустам, откуда до хижины Тин-Тин было уже совсем близко.

– В крыше есть щель, – сказал туземец, подхватил Арабеллу за талию и легко посадил ее себе на плечи.

Затаив дыхание, она приникла к узкой щели, из которой наружу пробивался свет. Но то, что она увидела, заставило ее зажать рот обеими руками, чтобы не закричать. Туземец быстро опустил ее на землю и сказал:

– Тебе страшно. Но Тин-Тин лечит его.

– Но у него нет…

– Нет головы? Скоро будет. Не надо смотреть на это.

Но она не могла просто стоять и ждать. Это было выше ее сил! Она подумала: Дэн пришел в эту страшную деревню, чтобы наблюдать за жизнью покомо. И теперь ее долг перед ним – смотреть и запоминать, иначе все их жертвы и потрясения станут бессмысленными, никчемными… Она дернула Мубакара за руку.

– Я буду смотреть. Подними меня. Странно посмотрев на нее, он не стал спорить и вновь поднял ее на плечи.

В хижине не было никого, кроме Тин-Тин, Пантелеона и… Обезглавленное тело Дэна сидело в большой куче песка, облепленное им по самую шею, которая заканчивалась ярко-красным срезом. Когда Арабелла была девочкой, они играли в такую игру: сажали кого-то в песок и засыпали целиком, оставляя на поверхности только голову. А потом песочный памятник оживал и неожиданно вскакивал, и все они, хохоча, убегали от него в море…

Это воспоминание сделало представшее перед ней зрелище еще более жутким. Тин-Тин и ее помощник были спокойны, они тоже как будто играли… «Мать покомо», что-то шепча себе под нос, мешала в сосуде дымящееся варево, а Пантелеон сидел с закрытыми глазами в кругу из витых палочек и держал в руках большое блюдо – одно из тех, с которых они ели, – и на нем под полупрозрачной тканью угадывалась человеческая голова! Присмотревшись в ужасе, Арабелла с трудом сдержала подступившую к горлу тошноту – ткань, отливавшая изумрудно-зеленым, была обрывком ее шарфа…

Видимо, все это продолжалось уже долго: Тин-Тин время от времени утомленно вздыхала и садилась на пол, отирая со лба пот. Но, посидев с минуту, снова вставала и возобновляла свое перешептывание с сосудом.

В очередной раз отдохнув, она вдруг вскочила на ноги и пронзительно заголосила, с шумом втягивая в легкие воздух. Пантелеон тут же открыл глаза и тоже встал. Не обращая на него внимания, Тин-Тин запрыгала по хижине – так, будто изображала козла. Но постепенно ее движения становились все спокойнее, и наконец она остановилась теперь только руки плавно опускались и поднимались в такт ее дыханию.