— Господи, да уж не Хасанбек ли это? — радостно воскликнул зодчий. — Да каким это счастливым ветром вас сюда занесло? Господи боже мой, все ли Живы-здоровы, дорогой мой Хасанбек?

— Благодарствуйте, зодчий, благодарствуйте, все у нас в порядке, все здоровы.

Подошли еще трое путников — двое из них тоже обняли зодчего, а к третьему зодчий бросился сам и крепко прижал его к груди. Это был Абуали — друг Низамеддина, с которым они вместе участвовали в Ферганском походе. Двое других — мастер Хасанбек и гончар Абуталиб — стояли рядом и растроганно глядели, как горячо обнимает зодчий друга своего сына.

— Вот счастливый день! — повторял зодчий. — Да будет благословен этот час. Как же случилось, что вы оказались здесь? Какие добрые духи занесли сюда этот караван?

Подошли и ученики. Они только диву давались. Чули-бобо, Заврак, Гаввас и Зульфикар радостно пожимали руки уста Хасанбеку и гончару Абуталибу, обнимали их как родных и все удивлялись, каким это чудом они проведали об их местопребывании и как очутились здесь, в этих забытых богом местах.

Только что явившийся из Караташа с полной арбой камней Харунбек так и застыл, растерянно глядя на старых знакомцев, и радостно заулыбался им.

— Говорят, язык и до Мекки доведет. Вот мы и выехали с караваном в Бухару, а в Карши разыскали дом старого своего друга, мастера Абида. Его дети и рассказали нам, что господин зодчий из Герата здесь с семьей и что находится сейчас в Ходжа Мубораке. И как птенцы летят за своей матерью, так и мы полетели сюда. А несколько дней назад с караваном, идущим в Самарканд, отбыли из Герата и господин Джафар Табризи и несколько каллиграфов. А еще за неделю до этого старый мастер Джорджи тоже отправился в Самарканд к своим скитальцам-сородичам христианам. Очень много доброго говорил о вас. Все вспоминал вашу доброту.

Дорогих гостей зодчий пригласил в свой шатер и велел Бадие приготовить дастархан и занести поклажу гостей в шатер. В шатер также приглашены были Чули-бобо и Харунбек, остальные отправились продолжать работу…

А теперь послушайте гератские новости: вскоре после того, как неугодный государю Наджмеддин Бухари был изгнан из столицы, медресе Мирзо было закончено. Известный читателю Ахмад Чалаби неоднократно добивался встречи с Байсункуром-мирзой, желая торжественно отметить окончание работ и получить в дар златотканый халат.

Исчезновение зодчего было ему на руку. Теперь-то он считал себя главным создателем и творцом этого великолепного здания. Пользуясь своей властью, он отдавал приказания мастерам, каменотесам, плотникам и резчикам по камню, торопил их; желая завоевать общее доверие и уважение, сам давал понемногу денег мастерам и ученикам, сулил им золотые горы, намекал на то, что о каждом замолвит доброе слово в разговоре с Байсункуром-мирзой, который, как уверял Ахмад Чалаби, относится к нему уважительно и считается с его мнением. Короче, по обыкновению болтал все, что придет на язык… По перед сдачей своего детища мастера и рабочие ходили печальные и унылые, точно у каждого из них в доме был покойник. И праздник им был не в праздник. Самых знающих и умелых из них давно уволили, а оставшимся не по душе было то, что помыкает ими невежественный человек. Многие люто ненавидели Ахмада Чалаби и добрым словом поминали зодчего, что, конечно, стало известно самозванцу. Когда придворные или сам Байсункур-мирза заглядывали на стройку, интересуясь ходом работ, он никого не подпускал к ним близко и отчитывался сам, будто он и был здесь главным, будто он был своим человеком при дворе, «верным псом его величества». И люди ненавидели его за низость, корыстолюбие, за подлость и знали, что при случае он и родного отца не пощадит.

Находились смельчаки, которые в глаза насмеха лись над ним и говорили ему: «Лучше мертвый лев, чем живая мышь».