О зодчем Ахмад Чалаби распускал слухи, будто этот человек враждебен двору, что он один из главарей хуруфитов. Но никто его не слушал, более того, эти наветы не могли стереть добрую память людей о зодчем.

Тогда, не помня себя от злобы, Чалаби распространил гнусную новость, будто Наджмеддин Бухари, прибыв в свой родной город, предался низменным страстям, будто несчастная его жена не смеет от стыда поднять глаз, а благочестивые люди решили умертвить бесстыдника, забросав его камнями, однако он, прихватив с собою дочь, бежал в неизвестном направлении.

Весть эта стараниями Чалаби быстро распространилась по городу, и кое-кто из легковерных людей, поверив этому, проклял зодчего, «вступившего на путь разврата».

Не напрасно, добавлял Чалаби, зодчий якшался с христианином Джорджи… Да и отец зодчего был шиитом и сарбадаром. Конечно же, этого вероотступника разыщут и лишат жизни. Проникла эта весть и во дворец и несказанно удивила не только Байсункура-мирзу и Гаухаршодбегим, но даже Шахруха. «Пасть так низко!» — изумился государь. Он хотел даже известить об этом своего сына Мирзу Улугбека, но, пораздумав, решил, что ведь, кроме слухов, иных доказательств нет и что не следует винить человека, не зная всей правды.

Новость эта дошла и до друзей зодчего — Абуталиба, мастеров Хасанбека и Хусанбека. Дошла она и до мастера Джорджи, который, махнув рукой, ответил:

— Все это — наветы. Это придумали враги зодчего, люди подлые и коварные, но короток век клеветы.

Устад Кавам и мавляна Табризи старались не выходить на улицу, они благодарили бога, что зодчего Наджмеддина нет в Герате, иначе он не вынес бы этого и сердце его разорвалось бы. Но месяца через полтора слухи эти, не имевшие под собой никакой почвы, сами собой улеглись. А устаду Каваму было поручено участвовать в торжественной сдаче строительства медресе Мирзо. Устад Кавам вместе с преподавателями медресе Мусало и Алия встретил у ворот нового здания Байсункура-мирзу и вознес горячую молитву аллаху, воздав должное создателям медресе и вдохновителям строительства. В своей торжественной речи царевич Байсункур сказал много добрых слов о светлых умах и прославленных ученых Хорасана. Он перечислил всех и ни словом, разумеется, не упомянул Ахмада Чалаби. Обиженный Чалаби обратился к одному из вельмож из свиты царевича, но вельможа насмешливо заметил, что за труды распорядитель работ получил сполна, а лезть в ученые и надеяться получить такую же славу, как настоящие зодчие, Ахмаду Чалаби он просто не советует. «За что царевичу благодарить вас? — продолжал он. — Ни для кого не секрет, что вы самый обыкновенный человек и ни, к зодчеству, ни к науке отношения не имеете. К тому же вам заплатили, так почему же вы чего-то требуете и чем-то недовольны?»

И гончар Абуталиб, слышавший этот разговор, удов летворенно отметил про себя, что и придворные ни в грош не ставят этого завистника и клеветника.

После завершения медресе Мирзо гончару дело нашлось, а вот Ахмада Чалаби никто на работу не пригласил. И распорядителем работы на строительство новой бани в Герате пригласили другого человека.

На Кандахарском базаре начали строить новый торговый ряд. И тут мастера и рабочие, договорившись между собой, и близко не подпустили Ахмада Чалаби. Устад Кавам, начавший строительство нового медресе в окрестностях столицы, тоже пригласил распорядителем работ не Ахмада, а дельного и славного юношу, недавно окончившего медресе. Очутившись не у дел, Ахмад Чалаби слоняется теперь по городу и, словно скорпион, не знает, в кого бы вонзить свое ядовитое жало. Случилось так, что на базаре он повстречал гончара Абуталиба.

Они окинули друг друга холодным взглядом, но Ахмаду Чалаби не терпелось излить на любого свою злобу, а тут как раз попался один из людей, близких зодчему.

— Эй, гончар, — крикнул он, — вы, наверное, помните, что для изразцовой облицовки я дал вам сверх нормы пятьдесят фунтов свинцового порошка лазурита, зеленых и черных красок? Что вы с ними сделали?

— Вы забыли еще и о коричневой краске, которую дали тоже сверх нормы, — ответил гончар.