— Верно! Хорошо, что вспомнили.

— Но вы ошиблись в счете, господин, — все до крошки пошло в дело.

— Да имейте совесть! Я же вижу, что посуда, которую вы мастерите сейчас, окрашена моими красками.

— А вы что же, совсем обнищали, Ахмад Чалаби?

— Некрасиво брать чужое. Да, я нуждаюсь, ну что же?

— Неужели это правда? На самом деле нуждаетесь?

— Правда.

— Я хочу удостовериться, действительно ли вы так нуждаетесь. Ведь я никогда не верил вам на слово. Но если сейчас вы говорите правду, то и ответ вам будет правдивым.

— Правда, истинная правда. Если я вру, то пусть покарает меня дух моего отца! Пусть шариат покарает.

— Хорошо, я вам верю, — сказал гончар и тут только заметил, что хитренькие глазки Чалаби совсем потускнели и поблекли.

— Да будет истинной правдой то, что вы в презрении и унижении! Да покарает вас дух отца! Да покарает вас шариат. Вы ведь не человек, а просто гадина!

— Как вы смеете меня оскорблять?! — завопил Чалаби.

— Да, господин, я вас оскорбил, но это и есть правда! Краски, которые вы дали мне, сверкают сейчас на изразцах порталов и куполов. А чтобы они ярче сверкали, я не пожалел их, а еще и своих добавил. Я-то боюсь бога и на чужое не зарюсь. А вы бесстыдно запускали руку не только в казну, но и в карман бедняков и нищих. В тот день, когда вам не удается ухватить хоть гроша от чужой доли, вы всю ночь глаза не сомкнете.

— Замолчите, проклятый!

— А я сейчас как схвачу тебя за глотку и дам разок по морде! Я-то клеветой не занимаюсь. Пусть тебя, подлеца, покарает дух твоего отца! Ты оклеветал самого святого человека, зодчего. Ты, негодяй, стал причиной его изгнания! И не жить мне на свете, если я сейчас не схвачу тебя за горло и не воткну нож в твое жирное брюхо. Прежде чем покинуть этот мир, я хоть совершу благое дело!

Гончар Абуталиб уже потянулся к Ахмаду Чалаби, но тот вдруг громко вскрикнул и пустился наутек.

— Спасите, мусульмане, спасите! Этот сумасшедший гончар хочет меня убить!

И Ахмад Чалаби на глазах у людей кинулся вон из ворот базара.

— Здорово вы его, гончар! — одобрительно сказал наблюдавший за этой сценой Али-водонос. — Но если бы вы надавали ему тумаков, то было бы еще лучше. И мне бы удалось раза два наподдать ему. Но и так неплохо получилось, хотя у меня очень чесались руки.

— Я, оказывается, еще и сумасшедший! Это ведь настоящий жулик! Но не нам его бояться. Он ни на что уже не способен, этот негодяй!

— Народ давным-давно не верит ни чиновникам, ни должностным лицам, — заметил Али-водонос. — Да и как прикажете им верить? Когда человека обманывают раз, второй, третий, он в конце концов теряет веру и отворачивается от лжецов. Только побаиваются их, конечно, — у каждого ведь семья, дети, — иначе всех злодеев давно бы порубили саблями, да и государя заодно сменили бы. Но главное то, что все эти вельможи, все эти чиновники не чувствуют, не понимают, какую ненависть и гнев разбудили они в народе. Знай они это, вели бы себя иначе, ручаюсь вам.

— Эти слова — не ваши слова, будьте осторожны! Прошу вас, будьте осторожны!

— Вы правы, гончар, — осторожность никогда не мешает. Но ведь терпение уже истощилось!

— Говорите все, что угодно, только царский двор не задевайте. Боюсь, как бы вам не пострадать.

— И то правда!

— Помните об этом, братец, вы человек бедный, пришлый. Не дай бог, еще пострадаете за вашу смелость.

— Верно говорите, гончар! Но хочу сказать вам, что если вельможи не уймутся, то у людей наверняка лопнет терпение.