— Верно, — подтвердил Заврак, — но вам не следует…

— Ладно, поработаю немного, пока не устану, но вы, дети мои, самое трудное возьмёте на себя. Сейчас следует помочь малярам и облицовщикам —.основное сделано, осталась самая малость. Послушайте-ка, что сказал грузинский мастер: «Я строю не для царей, а для народа Хорасана. И потомки узнают это». Я поражен благородством этого человека, ведь он же пленник, чужестранец. А наш смотритель работ внес смуту, наговорил людям невесть что. Я вчера его уволил. Будем работать сами.

— Не печальтесь, устад! — воскликнул Гаввас Мухаммад, засучивая рукава. — Заменим тех, кто не пришел, не заставим вас краснеть.

Ученики усердно принялись за работу.

Зодчий поднялся по лесам на угловую башню портала и подошел к братьям Хасанбеку и Хусанбеку, выкладывающим изразец.

— Здравствуйте, — сказал он. — Все ли у вас в порядке?

— Здоровы ли, устад? — спросил Хасанбек обычным своим тоном, ровно ничего и не произошло. — Не мудрено, что многие не вышли на стройку. Смотритель работ объявил всем, что жалованье отныне выдаваться не будет. Больше того, он постарался довести это до слуха всех и каждого.

Однако немало людей просто из уважения к зодчему решили все же прийти, услышать всю правду от него самого. Радостно было ранним утром в положенное время, как и все люди, идти на работу. Да и в ушах у них звучали слова зодчего, который посоветовал им равняться на старого мастера-грузина.

— Началась война, и прекратились дополнительные расходы, как и было обещано. Деньги, предназначенные для оплаты строительства медресе, выдаваться не будут. Так заявил распорядитель работ. И сам он не явился сегодня сюда. Да и впрямь, кто же станет работать без денег. Вот такие нынче дела…

— А что вы сами решили, устад? — спросил младший из братьев Хусанбек.

— Что ж я могу? Только разве работать со своими учениками вместо тех, кто ушел. Но вы не беспокойтесь, тем, кто работает, мы будем платить, не оставим, если угодно всевышнему, людей без вознаграждения.

И вдруг, словно рассеялся туман, застилавший глаза зодчего, он увидел прямо перед собой золотые’ серьги жены, четыре нитки крупного жемчуга, подвески. Да и еще подаренный царевичем лично ему, Наджмеддину, увесистый золотой перстень с прекрасной нишапурской бирюзой. Подобно Харун-аль-Рашиду, велевшему на крупном алмазе, украшавшем перстень, нанести слова «Все проходит» и глядевшему на это мудрое изречение в дни печали, зодчий и на своем бирюзовом перстне сделал надпись: «И это пройдет». Так вот, есть еще и этот перстень.

— Устад, — проговорил Хасанбек, кладя мастерок в таз с ганчевым раствором, — уже больше двух месяцев наши юноши в походе. Есть у вас какие-нибудь вести о них? Господи, хоть бы царевичи помирились, вот было бы хорошо. Мой Шадманбек и на коне-то никогда не скакал и биться на саблях не учился… Очень меня все это огорчает и печалит. День и ночь молю я бога вразумить царевичей — пусть бы пошли на мировую. Каждый день с утра бью одиннадцать земных поклонов и вечером тридцать один. Все молю господа сохранить моего мальчика. Как по-вашему, подошел ли Амир Давуд Барлас к Самарканду?

— Да, — грустно ответил зодчий, — войска уже, должно быть, на пути к Фергане. Если верить людям, близким ко двору, то сражение произойдет на берегу; Сайхуна. Как бы то ни было, но говорят, что победителем выйдет Улугбек.

Мастер Хасанбек задумался.

— А они, случаем, не помирятся? Так думаете, сражение все же будет? — спросил он., — Один бог знает. Трудно сказать что-либо определенное.

Зодчий принялся за работу.