В автобусах подхватили знакомую мелодию. Им вторили провожающие. Песня летела вслед автобусам, снова соединяла друзей.

18

Оставшимся в лагере все время кого-то не хватало.

Острее всего ребята почувствовали это, когда пришли ужинать. Столовая была печальная и странно пустая. Ужин прошел в молчании.

Что было бы, если бы все вернулись! Если бы вдруг открылись двери, в столовую вошли опоздавшие арабы и сказали: «Хотя мы уже и летели над Средиземным морем, но раз Пепику так грустно без Селима, мы попросили пилота повернуть самолет и взять курс на «Зеленую долину».

А потом вошли бы высокие шведы! И Пепик сыграл бы им на саксофоне, который они так любят.

За шведами вошли бы немцы. И, конечно, Вило тут же подсел бы к Петру Маковнику и живо откликнулся на приветствия Милана и Гонзы.

Болгары с шумом ворвались бы в столовую, и напрасно бы рассудительная Румяна пыталась их угомонить! Из кармана Атанаса Христова вылез бы уж, и девчата запищали бы!

Вернулись бы советские. Но как бы они вернулись, трудно представить, потому что Саша с Яшей при этом выдумали бы что-нибудь такое, и всем пришлось бы держаться за столы, чтобы не упасть от смеха.

Но… никто не возвращался.

И хотя большая столовая была все так же пустой, все же из нее никому не хотелось уходить, так как в комнатах всех ожидали собранные чемоданы.

Чемоданы видели мир. Они были мудрые. Они могли бы рассказать о том, как чудесно куда-нибудь ехать, но и вернуться домой — хорошо. Они могли бы сказать ребятам, если бы у тех было настроение их слушать, что болгарин из всех стран мира больше всего любит свою Болгарию. Швед — Швецию, а немец — Германию. И что это правильно, что самолет, летящий сейчас над Средиземным морем, не повертывает назад. Так как, хотя арабам и очень понравилось жить в «Зеленой долине», но, оставшись здесь навсегда, они вряд ли были бы счастливы. Они тосковали бы по своей родине.

Домой!

Домой!

Милан выскочил из-за стола. Он был готов сейчас бежать в комнату за чемоданом, но почему-то состроил безразличную мину и сказал:

— Думаю, мы могли бы разойтись. До ужина у нас еще полным-полно работы. Он вышел из главного здания, пронесся через темноту, влетел в третью комнату и вынул из своего чемодана почтовую бумагу.

За целый месяц он не написал домой ни одной строчки!

Забыл маму! Свои обещания!

«Нет! нет! — защищался Милан, — Я только забыл написать! Просто не было времени!»

Чтобы хоть немного успокоить свою совесть, Милан начал писать письмо домой, чтобы завтра на вокзале бросить его в почтовый ящик. Маме при встрече он тогда может сказать: «А вы разве не получили мое письмо?!»

Мама, конечно, умная, плакать не будет. Но вот кто действительно разревется, это Яник. Из-за лодки с мотором! Бедняжка, наверное, мучился целый месяц, ожидая лодку с моторчиком.

Милан огляделся. Несколько ребят тоже наспех сочиняли свои первые письма родителям… Он подошел к Гонзе и шепотом рассказал ему о своем затруднении.

Гонза не увидел в этом непоправимой трагедии.

— Кто из вас человек действия? — спросил он громко. — Давайте построим лодку, чтобы наш Милан не утонул в море братских слез. Как умеет плакать мелюзга — вы знаете сами!

Отправились в сарай за кухней, вытащили строительный материал и принялись за работу.

И до ужина ребята смастерили такую прекрасную лодку, что сами не могли на нее налюбоваться. Правда, мотора у лодки не было. Но зато ее украшали высокая мачта и два треугольных паруса. Паруса были желтые, с красной каймой, прекрасные, как крылья бабочки. Носовой платок на паруса пожертвовал Петр Маковник.

Вскоре лодке дали имя.