Пистолет был все еще у него в руке. Я выхватил его, резко повернулся и застыл. Во второй раз за эту минуту я видел светлые косые струи дождя в направленном вверх луче фонаря. Это могло означать лишь одно: кто‑то взбирался по трапу со дна трюма.

В три шага подскочил к борту, бросил парик в шпигат, положил на него пистолет, рванулся обратно к трапу, поднял за шиворот Кэролайна и потащил его к кладовке боцмана, находившейся от трапа в каких‑нибудь десяти футах. Я не успел еще захлопнуть дверцу, когда из люка показался Каррерас, но его фонарь светил не в нашем направлении. Я тихонько прикрыл дверцу, оставив узкую щелку.

За Каррерасом вылез его спутник, тоже с фонарем. Оба фонаря были направлены на борт. Я увидел, как луч фонаря Каррераса неожиданно уперся в откинутую перекладину, и услышал его возглас, когда он нагнулся к шпигату. Спустя мгновение он выпрямился, держа в руках парик и пистолет, принялся рассматривать их. До меня донеслось, как он несколько раз повторял какую‑то короткую, отрывистую фразу. Затем начал что‑то быстро говорить своему спутнику, но по‑испански, так что я ничего не понял. Затем он заглянул внутрь парика, подсветив фонариком, покачал головой, что могло выражать сожаление, но скорее всего выражало крайнюю степень злости, забросил парик через борт и вернулся в трюм, прихватив с собою пистолет. Его спутник последовал за ним.

– Наш общий друг, похоже, недоволен, – пробормотал я.

– Он дьявол, дьявол! – голос Кэролайна дрожал. Только сейчас он начинал понимать, сколь невероятно было его спасение, как тонок был волосок, на котором висела его жизнь.

– Вы слышали его. Один из его людей мертв, а он не нашел других слов, чтобы почтить его память, кроме как «свихнувшийся кретин». Он от души посмеялся, когда второй предложил повернуть корабль и поискать его.

– Вы понимаете по‑испански?

– Отлично. Он сказал примерно следующее: «Как раз в духе этого садиста, такого‑сякого, заставить Кэролайна самого откидывать перекладину и насладиться этим зрелищем». Он думает, что я бросился на него, отнял пистолет и в драке перед тем, как мы оба свалились за борт, он сорвал с меня парик. Он говорит, что внутри парика клочьями висят мои волосы.

– Приношу свои извинения по этому поводу, доктор Кэролайн.

– Господи, извинения! Вы спасли нам обоим жизнь. Мне‑то уж во всяком случае. Извинения! – Я подумал, что у доктора Кэролайна весьма крепкие нервы. Он очень быстро отходил от шока. Хорошо бы они и на самом деле были очень крепкие – это ему крайне пригодилось бы, чтобы выдержать испытания, которые сулили нам грядущие часы. – Именно эти клочья его окончательно убедили. Я молчал, и он попросил:

– Пожалуйста, объясните мне, что происходит. Следующие пять минут, пока я продолжал поглядывать в щелку, он засыпал меня вопросами, а я отвечал на них как можно более кратко и вразумительно. Он обладал острым, проницательным умом, чему я поначалу слегка удивился, но исключительно по собственному тугодумию: как правило, ведущим конструктором нового атомного оружия балбеса не назначат. Я решил, что подсознательно составил о нем совершенно превратное представление из‑за его потешно звучащего имени и того мимолетного впечатления, которое он произвел на меня минувшей ночью. Любой человек выпучит глаза, если его связать по рукам и ногам, туго припеленать к кровати и ослепить ярким лучом фонаря. Через пять минут он знал уже о последних событиях ровно столько, сколько и я. Он не узнал только одного, что должно было произойти дальше: у меня не хватило духу ему рассказать.