– Фонарь! – завопил я. Почему‑то в этот момент мне отнюдь не казалось столь важным понижать голос. – Достань фонарь!

– Моя коленка...

– К чертям твою коленку! Достань фонарь! Я услышал подавленный стон и почувствовал, что он лезет через перегородку. Снова услышал его, когда он заскреб руками по стальному полу. И снова тишина.

– Нашел ты, наконец, фонарь? – «Кампари» начал переваливаться на другой борт, и я изо всех сил пыжился, пытаясь сохранить равновесие.

– Нашел.

– Так зажги его, болван.

– Я не могу. Он разбит.

– Приятно слышать... А ну, ухватись‑ка за тот конец этой хреновины.

Выскальзывает она у меня.

Он выполнил распоряжение, и стало немного полегче.

– У вас нет спичек?

– Спичек! – Мне стоило большого труда сдержаться. Если бы это не касалось «Твистера», то было бы весьма забавно. – Спичек! После того, как я пять минут резвился в воде под бортом?

– Об этом не подумал, – угрюмо признался он. И в повисшей на мгновение тишине сообщил: – У меня есть зажигалка.

– Боже, храни Америку! – взорвался я. – Если все тамошние ученые...

Зажги ее, приятель, зажги скорее!

Колесико проскребло по кремню, и дрожащий язычок бледно‑желтого пламени осветил уголок темного трюма, насколько это было в его жалких силах.

– Хватай блок, живо! – я подождал, пока он выполнил команду. – Тяни за свободный конец, открывай замок и опускай осторожно на брезент.

Я сделал первый шаг от перегородки, удерживая в руках немалую часть веса бомбы. До брезента было около двух футов. В это время за спиной раздался щелчок замка, и я вдруг почувствовал, как у меня ломается хребет. Трос лебедки провис, я баюкал на руках всю стодвадцатикилограммовую тушу «Твистера». «Кампари» перевалился на другой борт, понятно было, что груз для меня непосилен. Хребет мой и действительно был готов сломаться. Я споткнулся, качнулся вперед, и «Твистер» вместе со мной – судорожно прицепившимся к нему сверху насекомым – тяжело рухнул на брезент с грохотом, потрясшим весь трюм.

Я расцепил руки и медленно поднялся. Дрожащее пламя освещало выпученные глаза доктора Кэролайна, уставившегося на поблескивающую бомбу. Маска ужаса сковала его лицо. И тут он хриплым криком нарушил безумное очарование этой таинственной сцены.

– Пятнадцать секунд! У нас только пятнадцать секунд! – он бросился к трапу, но успел забраться только на вторую ступеньку, когда я, схватившись за поручни, прижал его к трапу. Он боролся яростно, неистово, но недолго. И затих.

– Как далеко ты собираешься уйти за пятнадцать секунд? – А сам не знал, зачем это говорю, да и вообще едва ли отдавал себе отчет, что говорю. Все мое внимание было сосредоточено на лежавшей передо мною бомбе. Вероятно, и на моем лице были написаны те же чувства, что и у Кэролайна. Он тоже следил за бомбой. Это было совершенно бессмысленно, но в тот момент нам было не до осмысливания своих поступков. Вот мы и пялили глаза на «Твистера», как будто что‑нибудь смогли бы увидеть перед тем, как ослепительная вспышка ядерного огня превратит в ничто нас и весь «Кампари» заодно. Человеческие органы чувств тут бессильны.

Прошло десять секунд.