Он приставил лестницу к стене и помог Бельвалю забраться по ней. Затем залез сам и перекинул лестницу в сад.

Наступало утро.

Обогнув дом, дон Луис, который шел впереди, внезапно остановился.

— Так я и знал! — воскликнул он и бросился вперед.

Перед дверью, ведущей в вестибюль, лежали два человека. У Я-Бона на голове была огромная рана, кровь из которой заливала ему лицо. Рукой он сжимал горло Симона. Подойдя ближе, дон Луис увидел, что Я-Бон мертв. Симон Диодокис, полузадушенный, еще хрипел.

Глава 17

Симон

Им стоило большого труда высвободить Симона из судорожно сжатой руки сенегальца. Даже мертвый, он не желал выпускать своей добычи, и его заостренные, точно у животного, ногти впились в шею жертвы.

Около трупа валялся пистолет Симона.

— Тебе везет, разбойник, — пробормотал сквозь зубы дон Луис. — Ты выстрелил раньше, чем Я-Бон смог тебя задушить. Но еще не все кончено. Теперь ты сможешь пропеть отходную самому себе, Диодокис.

И добавил в порыве искреннего горя:

— Бедняга Я-Бон! Тогда в Африке он спас меня от неминуемой смерти, а теперь умер, исполняя мой приказ. Бедняга! Бедняга!

С помощью Патриция он перенес труп в маленькую комнатку рядом с залой.

— Сегодня вечером, капитан, — сказал дон Луис, — когда драма будет окончена, мы предупредим полицию. Теперь же нужно думать о том, чтобы отомстить за него и за других.

Потом он принялся тщательно осматривать землю. Несколько раз он возвращался к Я-Бону и с особым вниманием рассматривал его обувь.

Бельваль в это время усадил Симона у стены дома и пристально разглядывал лицо своего врага. Во время борьбы его темные очки упали, и вот, наконец, перед ним был Симон Диодокис. Это он с торжествующей улыбкой смотрел на них с Коралией через отверстие в крыше дома, он, точно дикий зверь, утащил его любимую в какую-то дыру, чтобы потом вдоволь насладиться своей добычей.

Я-Бон, вероятно, очень сильно сжал его горло, так как дышал Симон с трудом.

— Обыщите его, капитан, — сказал, подходя к ним, дон Луис.

Патриций с видимым отвращением повиновался.

В боковом кармане оказался бумажник, который он молча протянул дону Луису.

В бумажнике был паспорт на имя греческого подданного Диодокиса с фотографией. Те же очки, те же длинные волосы… На паспорте стояла печать префектуры. Кроме того, в бумажнике были деловые бумаги, расписки, все на имя Симона, и письмо Амедея Вашеро:

«Дорогой господин Симон!

Я выполнил ваше желание. Одному из моих приятелей удалось сфотографировать в лазарете Патриция и госпожу Эссарец, когда они были рядом… Я очень рад, что все это удалось, так как знаю, какое удовольствие это Вам доставит. Когда Вы, наконец, скажете правду Вашему сыну? Воображаю, как он будет счастлив».

Внизу была приписка, сделанная рукой Симона: «Еще раз обещаю себе, ничего не открывать моему сыну, пока не будет отомщена моя невеста Коралия и пока Патриций и Коралия Эссарец не будут иметь право любить друг друга и соединиться!»

— Это действительно почерк вашего отца? — спросил дон Луис.

— Да, — ответил Бельваль, волнуясь. — И им же написаны письма к Амедею Вашеро. О, какой ужас! И именно этот человек, этот разбойник…

Симон пошевелился. Несколько раз веки его дрогнули, он открыл глаза и увидел Патриция.

— Коралия? — глухо спросил тот.

И так как Симон, видимо, не понял, еще не совсем придя в себя, он повторил:

— Коралия? Где она? Вы спрятали ее? Она, быть может, сейчас умирает.

К Симону мало-помалу возвращалось сознание.