— О, вот это уже интересно! — Илья, похоже, не только не обиделся, но даже неожиданно обрадовался. Так может рассуждать только маргинал. Кроме всего прочего, этот тупица еще и крайне завистлив. Ему до соплей хочется уважения, комфорта, общества молодых и красивых самок, но у него ничего этого нет и уже никогда не будет. От досады и ярости он пытается куснуть тех, у кого это получилось.

— Психология хищной твари, — буркнул Конюхов куда-то мимо. — Весь мир хотите свести к собственным животным комплексам. И держитесь стаей, как шакалы, благодаря поддержке таких же выродков, потому что с нормальными людьми у вас уже давно ничего общего нет. Вы-то сами что делали вчера с шести до одиннадцати вечера?

— Это что, допрос? — взвился Илья.

— Так точно.

— Я был дома.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Моя невеста…

Сашка закивала головой, как пружинный болванчик, лихорадочно вспоминая, что Илья явился домой поздно ночью.

— Ну что, теперь вы вполне удовлетворились? — продолжал глумиться Илья.

— Не вполне. Позвольте записать ваши данные, господин Бинкин…

Илья беспокойно заелозил на колючем стуле. «Это ничтожество даже не догадывается, с кем разговаривает…»

Сколько помнил себя, он всегда мечтал быть известным, неприкасаемым, твердо знал, что создан для бурной жизни-игры и именно для нее так щедро оснащен природой. Так туарег создан для пустыни, а эскимос для жизни выше двадцать третьей параллели. Все, что было в нем яркого, заводного, — восприимчивость, природный артистизм, способность подмечать смешное и перенимать, переигрывать, имитировать, природная музыкальность и общительность — были отданы на служение успеху. И во все, за что бы он ни брался, он привносил частичку присущего ему скепсиса, тонкого яда и презрения, которого почти никто из сонных пролетариев по ту сторону экрана не замечал. Он чувствовал свой особый замес и гордился им. Но внутри неумолчно зудело, что он, Илья Бинкин, не имеет ни настоящего таланта, ни священного дара, кроме этой цепкости к мелочам, и беспардонного смехачества. Именно поэтому он выбрал и крепко удерживал возле себя Александру, все же побаиваясь ее неподвластной ему силы и чистокровной красоты. Он знал, что в тот день и час, когда она проснется от зачарованного сна, прозреет и разглядит его целиком, она брезгливо оставит его. Но гораздо страшнее, если однажды проснется «пролетарий» и поймет, как грубо и подло его дурачили.

Нет, ни во внешности, ни в характере Ильи Бинкина не было ничего демонического, но он искренне не понимал о чем идет речь, когда слышал воззвания к совести или, например, к стыдливости. Стыдливость он считал комплексом неполноценности еще с тех давних пор, когда начинал безвестным фотографом в захолустном городке Темникове. Именно там он познал любовь и первую женщину. Он припомнил, с каким трудом уговорил свою подругу сделать хотя бы одно интимное фото. Доводы были неотразимы: ведь он не просто фотограф, а влюбленный художник, и запечатлеть ее красоту было бы для него высшим счастьем.

А она и вправду была красива. Ему всегда нравился славянский тип, должно быть, тяга к смешению генов была заложена в природе его существа, как и тяга к разрушению. У нее была смугловатая атласная кожа, синие глаза, маленький ангельский рот, прелестная, едва развитая грудь и узкие, как у девочки-подростка, бедра. Ноги были худоватые, но длинные и безупречно стройные. Такая красота для захолустного Темникова была не благодатью, а скорее, наказанием. Подсуетившись, Илья выиграл конкурс на лучшую рекламу, объявленный крупной региональной строительной фирмой. На плакате обнаженная темниковская красавица, скромно потупившись, возлежала на огромном ноздреватом кирпиче.