– Со мной ничего не случится, глупышка. Все будет в порядке. И я вернусь раньше, чем ты думаешь.

Но ни он, ни она не знали, что станет с ними, когда он вернется из Кореи. На эти вопросы у них сейчас не было ответов и, может, не будет никогда. Он очень надеялся, что вдали от нее все правильные решения придут сами собой. Он обязательно должен что‑нибудь предпринять. Так продолжаться не может. Но пока он не мог дать Кристел никаких обещаний, она их и не требовала от него. Ей достаточно того, что он подарил ей эти удивительные две недели. А началось это в день ее рождения, когда он пришел к ней.

Они вернулись в ее комнату и последний раз любили друг друга. Когда он одевался, у Кристел в глазах стояли слезы. Как тяжело просто смотреть на его военную форму. Ему пора было возвращаться обратно в Монтерей, и Кристел беззвучно спустилась вслед за ним по лестнице и остановилась на ступеньках крыльца босиком, в ночной рубашке.

– Возвращайся к себе. Я позвоню, когда доберусь до Монтерея, – прошептал он, как всегда. Все эти две недели они ни разу не вызвали подозрений миссис Кастанья.

– Я люблю тебя, – сказала она, смахнув слезы.

Он прижал ее к себе, как бы желая, чтобы его душа и тело запомнили ее всю и навсегда. Если он вдруг никогда не вернется, он хотел, чтобы она на всю жизнь запомнила эти две недели, которые они провели вдвоем. Ведь в конце концов он едет на войну, и одному Богу известно, что с ним может случиться.

– Я тоже люблю тебя, Кристел. – Вот и все, что он мог сказать в тот момент.

Он сбежал по ступенькам и пошел за угол, где была припаркована его машина. В следующее мгновение, проезжая мимо, он помахал ей рукой, а она тихо побрела наверх, в свою комнату, которая казалась теперь такой опустевшей. Он уехал, и она прекрасно понимала, что, может быть, навсегда. Она никогда не забудет его. Он ей бесконечно дорог, и, что бы ни случилось, память о нем навсегда останется в ее сердце.

Он позвонил ей из Монтерея. Наступил час прощания. В десять тридцать утра он должен вылететь в Корею. Потом он позвонил Элизабет и оставил для нее сообщение. Она была на занятиях, и он облегченно вздохнул, поняв, что ему не надо с ней говорить. Все это время он старался звонить только тогда, когда не звонить было неприлично. Трудно обманывать Элизабет, она его слишком хорошо знала. Она подмечала малейшее изменение интонации его голоса, вслушивалась в каждое слово и безошибочно ловила смену его настроения. И все‑таки, хотя он чувствовал себя отвратительно, ему удавалось все это время обманывать ее. Он совсем не хотел этого делать, но все его благие намерения полетели кувырком в тот самый момент, когда он увидел Кристел. Он понял, что должен быть с ней до тех пор, пока она сама не захочет, чтобы он ушел. И он очень высоко ценил каждое мгновение, проведенное с ней.

И когда самолет, летевший из Монтерея в Хискам‑Филд, расположенный на одном из Гавайских островов, поднялся в небо, Спенсер глядел в окно на Западное побережье и думал о Кристел. Он мог думать только о ней – о девушке своей мечты, о женщине, которую он любил вопреки всем разумным доводам и здравому смыслу.

И в эти минуты Кристел стояла на крыльце, глядя в небо. Она знала, что где‑то далеко на юге в воздух поднялся самолет, на котором улетает на войну Спенсер. Закрыв глаза, она молилась, чтобы с ним все было в порядке, а потом, еле сдерживая слезы, вернулась в дом. Бесшумно поднявшись по лестнице, девушка вошла в комнату, которая в течение двух недель была их общим жилищем – ее и Спенсера. Две недели казались теперь всего лишь несколькими мгновениями. Они так много не успели сказать друг другу, времени было так мало. Спенсер хотел съездить в долину, но Кристел отговорила его. Она очень хотела повидать Бойда, Хироко и Джейн, но ни за что на свете не желала бы столкнуться ни с матерью, ни с сестрой, ни с Томом.