– К королю? Но как?

– Запросто. Вы каждый вторник бываете в Тюильри. Отец очень ценит ваш голос, да и вообще у него слабость к красивым женщинам. Неужели вам нужно это растолковывать?

– Нет, я понимаю, что нравлюсь ему, – пробормотала Адель растерянно. – Но, Фердинанд, как можно осуществить то, что вы советуете? Ведь на этих вечерах всегда столько народу, и потом, все говорят, будто король не хочет помилования…

– Попытайтесь воздействовать на него юмором. – Фердинанд вздохнул: – Вероятно, мне следовало бы ревновать. Да и вообще, мне ведь вовсе не на руку помилование человека, который хочет отнять у меня трон…

– Ах, принц, – вскричала Адель, сжимая его руки, – я никогда вашего совета не забуду, а если вы еще и поддержите меня, когда я выскажу его величеству свою просьбу…

– Непременно. И помните: мой отец питает отвращение к суровым наказаниям.

Это была правда. Дуй Филипп, чей отец был казнен во время революции, подписывал помилование почти всегда, когда его о том просили, превозмогая любое министерское противодействие. И, кроме того, он вовсе не был человеком, который всегда и везде исповедует одинаковые принципы: любое обстоятельство могло привести короля в хорошее расположение духа и, соответственно, склонить к милосердию.

Дело осложнялось тем, что приговор и так считался довольно мягким – куда уж что то смягчать? Какая то ссылка в Алжире. Тюрьма или каторга – вот о чем стоило бы говорить.

И все таки Адель решилась. Луи Филипп, обожавший юную красивую певицу и благодарный ей за доносительство, давно сделал Адель постоянной посетительницей Тюильри. Она явно была в милости. Король особенно любил, когда она декламировала марш, с которым Луи Филипп шел в атаку при Вальми. В один из вечеров она исполнила его, но, когда король попросил повторения, вдруг заупрямилась.

– Только в обмен на услугу, ваше величество, – заявила она, смягчая свою дерзость очаровательной улыбкой.

– Как! – возмутился король. – Говорить о делах в такую минуту?

– Об этом говорит весь Париж, сир, – скромно призналась Адель. – Позвольте и мне вставить слово.

– О чем же это говорить «весь Париж’'? – передразнил ее король.

– О пяти годах. О пяти жестоких годах, которые и заставляют сегодня сжиматься мой голос. Невыносимо петь и веселиться, когда вокруг столько жестокосердия!

– Вы имеете в виду приговор роялистам? – спросил король хмурясь.

– Да, ваше величество. Смягчите этот приговор, умоляю вас, и я спою марш по разу за каждый год, который вы, прошу прощения, роялистам скостите…

Она склонилась перед ним в почтительнейшем реверансе, юбки ее расстелились по полу, красивые руки были грациозно скрещены, под ресницами мелькало лукавство. Она знала, что это бесовское выражение Луи Филипп любит. И король вправду не устоял.

– Ах ты Господи! – сказал он, развеселившись. – Как можете вы, юная плутовка, именно вы за них просить?

Вместо ответа она склонилась еще ниже. Король сделал знак, и через минуту Адель подали бумажку, на которой была нацарапана цифра: «2,5». Это, вероятно, был новый срок ссылки. Требовать большего она побоялась.

– Я жду, – сказал король, – услуга за услугу.

Она улыбнулась, не показывая, что несколько опечалена:

– Договор дороже денег, сир. Я исполню марш два раза и в третий раз спою один куплет – это и будет ровно два с половиной.

Возвратившись домой, она сказала горничной, когда та ее раздевала:

– Я поеду с ним. Другого выхода нет.

Жюдит застыла на месте:

– Это о ком же вы говорите, мадемуазель?

– Об Эдуарде.