— Вампиров можно обесчестить?

— Ты должна об этом знать лучше других. — Он взял меня за руку и направился к танцполу. — Пойдем. Пусть начинают злословить.

На этот раз мы танцевали не только ради удовольствия. Балтазар привлек меня к себе ближе, чем раньше, ближе, чем меня когда-либо кто-либо прижимал, кроме Лукаса, конечно. Наши тела тесно соприкасались. Теперь мы с ним не были частью общего движения. Мы двигались медленнее остальных, словно в мире не осталось никого, кроме нас, словно мы были совершенно одни. Говоря по правде, сейчас я куда острее ощущала, что за нами наблюдают, ощущала веселое изумление наставников, интерес остальных ребят и злобную ревность Кортни.

Это все игра, повторяла я себе снова и снова. Это ничего не значит ни для меня, ни для Балтазара. Получать удовольствие от игры — нормально.

В какой-то момент Балтазар задел рукой платье одной из девушек и поморщился:

— Что за...

Мы выпали из танца и отошли к стене. Я взяла его за руку и увидела на указательном пальце красную каплю.

— Должно быть, у нее булавка в платье.

Балтазар покачал головой и вдруг замер. Он медленно поднес палец к моим губам, предлагая мне свою кровь.

Вампиры вокруг нас воспримут это как флирт. Пить кровь друг у друга — очень интимный для вампиров процесс. Тот, кто пьет, может почувствовать все потаенные желания и эмоции другого. Зачем Балтазар предложил мне свою кровь — только для того, чтобы дополнить иллюзию наших с ним отношений, или же он в самом деле хочет этого?

Так или иначе, но я не могла сказать «нет».

Мои губы сомкнулись на его пальце, я лизнула подушечку. Вкус оказался соленым. И хотя крови была всего лишь капля, мне хватило, чтобы мельком почувствовать то, что чувствовал он, увидеть стробоскопическую вспышку его мыслей: я танцую в темно-зеленом платье, мудрее, старше и в тысячу раз красивее, чем я есть на самом деле.

Я сглотнула, все вокруг как будто потемнело, а через мгновение осветилось снова.

— Гораздо лучше, — сказал Балтазар низким голосом и медленно вынул палец у меня изо рта.

До меня дошло, что я стою зажмурившись. Чувствуя себя словно одурманенной, я попыталась собраться с мыслями.

— Ладно. Хорошо. — Он улыбнулся, и мне показалось, что он собой гордится.

Повернув к танцполу, я чересчур беззаботно произнесла:

— Пойдем танцевать?

— Пойдем.

Пальцы Балтазара сомкнулись на моей руке, и, безупречно выбрав момент, он в одно мгновение увлек меня обратно на танцпол. Водоворот танцующих тут же захватил меня, словно я чувствовала ритм и темп музыки в биении собственного пульса. От вкуса крови и возбуждения кружилась голова. Больше никогда, думала я. Лукасу это не понравилось бы. Ни за что.

Я поскользнулась на чересчур гладком полу, начала извиняться — и тут же поскользнулась опять. Схватилась за плечи Балтазара, чтобы восстановить равновесие, он нахмурился, и тут я поняла, что он тоже с трудом удерживается на ногах. Мы одновременно глянули на пол и обнаружили, что стоим на льду.

Все забормотали, начали в смятении вскрикивать, а лед становился все толще, потрескивал, и вот уже под ногами прочная, неровная голубовато-белая поверхность. Несколько человек упали. Какая-то девушка пронзительно завопила. Я заметила на стене букет белых цветов, перевязанных лентой: каждый лепесток сверкал инеем и стал неподвижным, замерзшим, твердым...

Балтазар пробормотал:

— Это?..

— Да.

Холодный, вызывающий дрожь ветер, который я хорошо помнила, пронесся по залу, и свечи замигали, а некоторые потухли. Оркестр постепенно прекратил играть — сначала один инструмент, затем другой и наконец полная тишина. Учителя потащили учеников к дверям, но, хотя все были напуганы, никто не мог оторвать взгляда от происходящего. Голубоватый лед покрывал стены, заморозил все до единого окна; сосульки, толстые, как сталактиты, свисали с потолочных балок и с каждой секундой становились все больше.