|
Напыщенная, и вместе с тем обманная. Эту самую улыбку он воспроизводит едва ли не на каждой фотографии, которые кто-нибудь когда- нибудь делал с него. Он воспроизводит ее в полицейском участке Далласа после того, как его арестовали за убийство президента и патрульного, что стоял на пути Освальда, когда тот пытался смыться. Вот он мне и говорит: «Что вы здесь глазеете, сэр?» Я говорю: «Ничего, дружище». А он мне: «Так не суй нос туда, где не твое дело». — Марина ждала его в футах двадцати дальше на тротуаре, стараясь успокоить ребенка, убаюкать. Тогда знойный день был, хуже ада, но на голове у нее был платочек, в те времена много восточноевропеек такие носили. Он подошел к ней и схватил за локоть — словно коп какой-то, а не ее муж — и говорит: «Походу! Походу!» То есть: пошли, пошли. Она ему что-то сказала, возможно, спросила, не понес ли бы он ребенка немного. Но он ее лишь оттолкнул и гаркнул: «Походу, сука!» Иди, сука, то есть. Она и пошла. Они направились в сторону автобусной остановки. Это и все. — Ты говоришь по-русски? — Нет, у меня хороший слух и есть компьютер. Тут, в нашем времени, есть. — Ты видел его еще когда-нибудь? — Только издалека. К тому времени я уже был серьезно болен. — Он улыбнулся. — Нет в Техасе лучшего барбекю, чем барбекю в Форт-Уорте, а я его не мог есть. Этот мир жесток иногда. Я сходил к врачу, получил диагноз, который мог уже и сам себе установить к тому времени, и возвратился в двадцать первое столетие. В сущности, там уже не было больше на что смотреть. Просто костлявый, мелкий мучитель собственной жены, который жаждет славы. Он наклонился вперед. — Знаешь, на что был похож человек, который изменил американскую историю? Он был как тот мальчик, который бросается камнями в других ребят, и тут же убегает прочь. К тому времени, когда он вступил в морскую пехоту — чтобы стать, как Боб, он идеализировал Боба, — он уже успел пожить почти в двух дюжинах разных городов, от Нью-Орлеана до Нью-Йорка. Он лелеял грандиозные идеи и не мог понять, почему люди к нему не прислушиваются. Его это бесило, он бесился, тем не менее, он никогда не терял той своей стервозно-блудливой усмешки. Знаешь, как называл его Вильям Манчестер? — Нет, — ответил я. — Я не знаю даже, кто такой Вильям Манчестер . — Жалким приблудой. Манчестер описывает все те теории заговоров, которые расцвели потом, после убийства президента... и после того, как был застрелен и сам Освальд. Надеюсь, ты об этом знаешь? — Конечно, — кивнул я немного раздраженно. — Парень по имени Джек Руби это сделал. — Но, учитывая провалы в моих знаниях, которые я уже успел продемонстрировать, я решил, что Эл имеет право на сомнения. — Манчестер пишет: если поставить убитого президента на одну чашку весов, а Освальда — жалкого приблуду — на другую, они не уравновесятся. Нет оснований для баланса. Если кто-то хочет прибавить большего смысла гибели Кеннеди, тот должен прибавить что-то более весомое. Что и объясняет распространение всяких теорий заговора. Типа, это работа мафии — Карлос Марчелло приказал застрелить. Или: это сделали КГБ-шники. Или Кастро, чтобы отплатить ЦРУ за то, что те старались подложить ему отравленные сигары. До наших дней есть люди, которые верят, что это сделал Линдон Джонсон, только бы стать президентом. Но наконец…— Эл встряхнул головой. — Это почти наверняка был Освальд. Ты слышал о бритве Оккама, не так ли? Приятно было услышать о том, что сам точно знаешь. — Это базовый трюизм, также известный как принцип бережливости. «При всех других равных условиях простейшее объяснение обыкновенно является правильным». Так почему же ты его не убил, когда он не был на улице со своей женой и ребенком? Ты же и сам когда-то был морпехом. |
