— Узнали? Конечно же наш благословенный король Густав. Ройтерхольм повелел полицеймейстеру Ульхольму немедленно закрыть выставку. Посчитал, что бюст чересчур близок к оригиналу. Испугался: а вдруг кукла сама, без всяких возмутителей спокойствия, подвигнет народ на бунт… что туг скажешь? Ройтерхольм… Но я хотел показать вам нечто иное.

Каменный свод отделял от зала небольшой, задернутый бархатным занавесом альков. Сетон приподнял драпировку, дождался Эмиля и вновь отпустил. В алькове стало темно — Сетон прикрыл ладонью фонарь. Эмиль всмотрелся. В темноте начали постепенно вырисовываться малопонятные формации.

— Наберитесь духу.

Сетон отнял ладонь от фонаря. Комнату залил свет — после почти полной темноты он показался Винге ослепительно-ярким. Восковая фигура на низком столике изображала лежащего человека. Тело покрыто ранами, руки и ноги отделены от туловища, на месте только голова. Культи отрубленных конечностей застыли в воздухе в судорожном движении, словно из последних сил отбиваются от палачей. Глаза выпучены, лицо исказила жуткая гримаса боли, страха и отчаяния.

Эмилю стало не по себе. Сетон заметил и засмеялся.

— Всего-навсего кукла, господин Винге. Но даже Курце показывал ее не всем, хотя… думаю, один из его шедевров. Вы знаете, кто это?

Винге покачал головой и невольно протянул руку пощупать стекающую струйку крови — был почти уверен, что ощутит ее липкую влажность. Но нет. Сухой, на ощупь похожий на мыло воск.

— Позвольте представить месье Робера-Франсуа Дамьена. Это тот самый, кто в пятьдесят седьмом году бросился на Людовика Пятнадцатого, короля Франции. Собрался его убить — подумайте только! Убить! Ножом, которым и гусиное перо вряд ли очинишь. Король получил ничтожную царапину на груди. Но перепугался — решил, что пришел его час. Призвал к смертному ложу королеву и исповедался: назвал всех придворных дам, каких успел попользовать. Не в молодости, нет — те грехи прощены. После свадьбы, то есть уже после того, как узы Гименея связали его с супругой. После чего царапину заклеили пластырем, и на следующий день он про нее забыл. Но, господин Винге… казнь Дамьена стала истинным народным праздником, можете мне поверить! Четыре часа на эшафоте… размозжили ноги, раскаленными щипцами оторвали член и яйца, руку, в которой он держал нож, сожгли над тазом с углями. Попытались разорвать лошадьми — не вышло; лошади никак не могли понять, что от них хотят… а может, противились человеческой лютости. Начали пилить пилой плечи и бедра… и знаете, надо отдать должное палачам: истинные мастера своего дела. Умудрились сохранить в нем жизнь и даже сознание до самого конца, пока не добились вот такого результата… — Сетон кивнул на куклу. — Прелат совал ему под нос распятие: целуй, пока не поздно. Народ умирал от хохота, а из окна поглядывал Казанова; правда, с еще большим увлечением он шарил под юбкой очередной дамы.

Сетон все время водил фонарем то вправо, то влево, то поближе, то подальше — старался, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимания собеседника.

— Да… примечательная кончина, не правда ли, господин Винге? В Париже совсем недавно отправляли сограждан к праотцам тысячами. Где набрать палачей? Пришлось изобрести специальную машину. И что? Какую ценность представляет подобная смерть? Ну нет… Дамьен — совсем другое дело. Он не только порадовал тысячи парижан в пятьдесят седьмом году, но, представьте: нашелся такой вот Курце, и Дамьен радует нас и поныне. Даже его последние слова сохранены для потомства. Превратились в своего рода blague, забавную шутку. Вы, конечно, знаете, что он сказал?

Винге покачал головой.

— Он сказал вот что: «Предстоит долгий день».

Сетон засмеялся, достал носовой платок, вытер скопившуюся в углу рта слюну и отошел от жучкой куклы.