— А ваши гости, кто они? — спросил Винге, глядя на собственные колени; на Сетона, а тем более на Карделя он смотреть не решался.

— Еще до того, как попасть на Бартелеми, я вступил в некое общество… Скажем так; общество людей, разделяющих мои интересы. Но представьте: между нами возникли некоторые трения. Серьезные трения, что и заставило меня уехать. Вакханалия в Тре Русур, помимо чисто деловых интересов, была еще и жестом примирения с моей стороны.

— И что? Семя упало в плодородную почву? Нашел ли он понимание у ваших оппонентов, этот жест?

Сетон пожал плечами и пару секунд подумал.

— Понимание… Как вам сказать… Можно сказать, да. Достаточное для прекращения огня. Если не мир, то перемирие. Думаю, любому известно: никогда не удастся восстановить прошлое в неизменном или хотя бы желательном виде.

— А Юхан Аксель Шильдт? Что случилось с ним? — Голос Винге упал почти до шепота.

Сетон засмеялся так, что пепел упал ему на колени.

Он начал тщательно отряхивать панталоны, не прекращая хохотать. Винге не мог оторвать глаз от игры света на вызывающе крупных перстнях хозяина.

— А вы не угадали? Они с Эриком встретились в Каренагене, хотя Эрик его не узнал. Шильдт попрощался и покинул Бартелеми навсегда.

Попытка удержать табачный дым во рту вновь не увенчалась успехом: сизая струйка упрямо просачивалась сквозь поврежденную губу.

— Мы надели на него намордник, так что он мог только мычать. Обрили голову и вымазали смолой. Лучший друг бы не узнал. Quod erat demonstramdum… Что и требовалось доказать. И, конечно, продали на первых же торгах.

Сетон замолчал, задумался и пару раз кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями. Кардель провел рукой по лицу.

— Зачем? — Собственный голос напомнил Винге хруст ломаемой доски.

Сетону вопрос, вероятно, показался странным. Он опять пожал плечами.

— Как и у любого живого существа… поступки продиктованы природой. Что еще делать осе со своим жалом, если не жалить? А разве вы исключение из этого правила?

— Ты ненормальный, черт бы тебя подрал… Что с тобой не так?

Винге умоляюще глянул на Карделя — ему показалось, тот готов броситься на хозяина.

А Сетон будто и не заметил ярости пальта. Он задумался, а когда заговорил вновь, в голосе уже не было ни веселья, ни сарказма.

— Наконец-то напечатана и появилась в продаже знаменитая речь фон Розенштейна в Академии. Собственно, произнес он ее в восемьдесят девятом году. Наше время — эпоха великого Просвещения, сказал Розенштейн. Всего-то четыре года назад. И гляньте, какие плоды успело принести великое Просвещение… На континенте разделались с иллюзиями. Ветхозаветному Богу нанесен смертельный удар — оказывается, вовсе не Он, а человек превыше всего! А значит, и монархи, которые правят от Его имени, тоже под большим вопросом. Городские канавы переполнены кровью виновных и невинных; большое дело! И та и другая красная. Всякий и каждый пользуется случаем отомстить за несправедливости и хватается за топор, который точил исподтишка уже давным-давно. Bellum omnia contra omnes. Война всех против всех. О, эти мыслители! Разумеется, они ничего плохого в виду не имели, хотели самого лучшего, но смотрите, чего добились? Борьба с угнетателями всего лишь оправдание; людям дали возможность показать, кто они есть и кем всегда были. Что ж, и обвинять их странно; у людей действуют те же законы, что и во всей известной нам природе. Право сильного. Вспомните Париж.