— Он не твой друг, Эмиль. Он мечтал бы, чтобы ты стал, как я, но ты, к сожалению, на это не способен. Он заслужил лучшего, а то, что ты делаешь, ничем хорошим кончиться не может.

— И что ты предлагаешь? Что я должен делать?

— Поезжай домой, пока не поздно. Если хочешь, вернись к бутылке. Уж в этом-то ты можешь достичь совершенства.

Эмиль начал грызть ноготь с такой яростью, что струйка крови брызнула в рот. Он даже вскрикнул от внезапной острой боли.

— Пока есть пуль вперед, он перестает нянчить свою культю. И боль стихает. Или он перестает ее замечать.

— А если встречается препятствие?

Эмиль прекрасно понял, о чем говорит Сесил: каждый раз, когда вспыхивает огонь надежды, у Карделя загораются глаза. Когда надежда исчезает, пальт сжимает челюсти так, что зубы скрипят, и машинально потирает рукой место, где культя входит в углубление протеза.

— Ну хорошо, Сесил. А ты займешь мое место, если я последую твоему совету? Тебе вообще не следовало его покидать. Но знаешь — кто бы ни стоял с ним рядом, его честность и целеустремленность заслуживают уважения.

Сесил сгорбился, положил руки на трость и оперся на нее подбородком.

— На этот раз не могу… мешают некоторые обстоятельства. Мое заболевание…

Он внезапно замолчал. Орик решился поднять на него глаза и не поверил своим глазам.

— Сесил… ты плачешь?!

Ответа не последовало.

— Все же считают, что ты мертв… Почему…

Струйки слез на щеке брата внезапно поползли вверх. Эмиль пригляделся и похолодел. Это были вовсе не слезы, а длинные белые черви. И ползли они не вниз, а вверх, к когда-то синим, а ныне к студенистым, лишенным зрачков глазам брата, где уже нашли приют их собратья. И алебастровая кожа местами почернела и висела неопрятными лохмотьями. Сесил отвернулся и окончательно поник, словно застыдился.

— Сесил… — Эмиль протянул руку, чтобы положить руку брату на плечо, но рука его встретила пустоту. Внезапно выглянувшее солнце осветило танцующее облачко искрящихся пылинок.

Господи… в лабиринте его страхов еще и мертвые оживают. Эмиль обхватил себя руками — его начал колотить озноб. Он резко повернул голову — хотел убедиться, что его по-прежнему окружают уже ставшие знакомыми помпезные дома Города между мостами. Хотел убедиться — и не убедился. Бесконечные, часто слепые проходы, странные, будто изломанные судорогой углы… и тяжелые шаги, тяжелые и быстрые… шаги чудовища, уверенного, что исход предрешен.

Долго вслушивался в эти жуткие шаги, пока не понял: это удары его собственного сердца.

24

Винге поднялся к Карделю. Из грязных окон лился странный, призрачный свет. Он застал пальта в глубоких размышлениях, тот даже позу подходящую принял: укрепил локоть здоровой руки па столе, а кулаком подпер лоб.

— Заходите, Эмиль, только дверь за собой закройте. И так холодно, а вы последнее тепло транжирите.

— Я ненадолго.

Кардель поднял голову и с удивлением посмотрел на Винге. Его удивила необычная, торжественная, или по крайней мере очень серьезная, интонация.

— Как это — ненадолго? Что вы имеете в виду?

— Уезжаю в Упсалу. Завтра утром, все уже подготовлено. Зашел в Жженую Пустошь, договорился о повозке.

Карделю кровь бросилась в лицо.

— Какого черта? Зачем?

— Жан Мишель… неужели вы не видите? Наши усилия бесплодны. Сетон прав. Зло обычно примитивно и банально, но когда оно выступает в таком обличье… что мы с вами можем сделать?

— Наверняка что-то можем.

Винге покачал головой.