— Вряд ли… — выдавил он. — Я перспектив не вижу. Уезжаю домой.

Кардель прищурился. Явно что-то произошло.

— Кто-то вас напугал до полусмерти, Эмиль Винге. Вас до сих пор трясет, и в лице ни кровинки. И это не Тихо Сетон. Что случилось? Мне кажется, мы друг друга уже достаточно знаем, чтобы говорить правду и не хитрить.

Он протянул руку, хотел проводить гостя к столу, но тот отшатнулся так, будто увидел у Карделя кинжал. Болезненная искра страха пробила окутавший душу едкий туман стыда.

— Говорить правду? — прошипел он с внезапной злостью. — Хорошо, буду говорить правду. Мы ничего больше не можем сделать. Посмотрите на нас, Кардель? Я — темный пьяница, эпизод трезвости случаен, и я уже жалею, что он вообще возник. А вы… вы инвалид, вам одиноко, вот вы и взяли в напарники младшего брата вашего кумира. Но осознайте же в конце концов: я не Сесил. Вашей мечте пришел конец.

Слова даже не пришлось подбирать, они возникали сами, оставалось только произнести их.

— Вы считаете, Сесил был вашим другом. Ха! Никогда в жизни не слышал я даже намека, что у Сесила был друг. Он наслаждался своей непревзойденностью, своей способностью судить других. Уж он-то, поверьте мне, никогда не страдал от одиночества. Он вас использовал, потому что вы идеально подходили для его целей. Сесила подточила болезнь, он был слаб, знал, что умирает, и он выбрал вас вовсе не потому, что увидел в вас нечто особенное. Знаете, почему он выбрал вас? Потому что никого, кроме вас, не было. Или, может, кто-то и был, но никто не хотел с ним связываться. Еще раз: он вас использовал! И вы… вы таг благодарны, что он вас использовал, что до сих пор его оплакиваете. Смотрю на вас — и сердце разрывается.

Каждое слово — как укол шпаги в солнечное сплетение, и самое болезненное — слишком похоже на правду Культя горела, навеки защемленная якорной цепью на палубе тонущего корабля. Он внезапно увидел перед собой эту цепь — наверняка она еще там. Ржавая змейка на дне Финского залива.

Кардель молчал, и только когда Винге повернулся, чтобы уйти, прохрипел:

— Погодите.

Он уперся правой рукой в пол и тяжело опустился на колени. Одна из половых досок оказалась не прибитой Кардель приподнял ее и достал холщовый узелок. Встал, уселся на откидной топчан и зубами развязал тряпицу.

— Ваше вознаграждение, как договаривались.

Кардель вложил в руку Винге карманные часы. Бьюрлинг, Стокгольм. Экзотические арабские цифры, стрелки совершают свой путь от одного крошечного бриллиантика к другому. На задней крышке гравировка: две птицы у стены, по бокам две колонны с греческими урнами. Ключ с головкой в виде крошечного лаврового венка закреплен на золотой цепочке.

Они обменялись взглядами, весьма красноречивыми, не красноречие было того рода, что лучше держать при себе.

Эмиль положил часы в карман и начал спускаться по лестнице.

Микель Кардель так и остался сидеть на топчане. Обхватил культю здоровой рукой и раскачивался, пытаясь унять грызущую боль.

Кто-то поскребся в дверь. Он с трудом встал, прошел по жалобно застонавшим под его тяжестью доскам. А вдруг вернулся Винге? Одумался, хочет взять назад свои страшные, разъедающие душу слова?

Открыл дверь — и не понял, кто перед ним. Бесплотная серая тень. Но всего через несколько секунд пришло узнавание — с такой убийственной силой, будто он вернулся в те далекие дни и вновь стоял на палубе с фитилем в руке, готовясь поджечь порох.

— О Господи… что с тобой случилось? Что пошло не так?

Она молчала. Смотрела на него широко открытыми глазам и молчала. Она, которую он уже много дней безуспешно искал и в Городе между мостами, и чуть ли не во всех предместьях. Он видел ее всего-то несколько раз в жизни, но никогда не замечал этого отчаянного, умоляющего взгляда.