— Раньше, кажется, ты ложку в левой руке держала. Она улыбается в ответ и принимает удивленный вид.

— Подумать только! Сама не знаю, что на меня нашло.

И они весело смеются — ни ему, ни ей вовсе не хочется обсуждать их общую тайну. Она — его дочь, он выбрал ее сам, а он — ее отец, которого у нее никогда не было.

2

Анна Стина много раз повторяла Карлу Тулипану: береги силы. Не надрывайся. Тем более теперь, когда она уже не может крутиться целый день — время от времени должна отдыхать. Но тот упрямился. Возможно, пытался бороться таким способом с берущей за горло старостью, а может, хотел доказать, что и он еще на что-то годится. Сколько раз, счет уже потеряла, говорила она ему: не двигай тяжелые бочки в одиночку, попроси помочь! А он только ухмылялся, оправдывался, но и заметно собой гордился. Ничего-ничего, сила-то еще есть.

В тот день она, как всегда, задремала после обеда и проспала дольше обычного. Проснулась от внезапного беспокойства. Будто толкнул кто-то. Держась за стену, тяжело спустилась вниз.

— Отец?

Никто не ответил. В «Мартышке» пусто, еще несколько часов до открытия. Окно настежь — сохнут только что вымытые полы. Во дворе заливается черный дрозд — его почти соловьиные трели мечутся от стены к стене, играют в догонялки с собственным эхом. Соседская девочка вышла из курятника с полным подолом яиц.

— Ты отца не видела?

Девчушка покачала головой. Ждать. Только ждать — больше ничего не остается. Присела за стол — тревога не унималась. Это не похоже на Тюльпана. Он никогда не покидал «Мартышку» надолго; напротив, будто привязан к «Мартышке» каучуковой лентой: чем дальше уходит, тем сильнее его тянет назад.

— А где Нильс?

— Болеет, — горестно покачала головой девочка. — Лежит, не встает. Скоро получшает, думаю.

Анна Стина села на колоду и начала строгать лучину — авось время пойдет поживее. Из задумчивости се вывел стук в дверь.

Его принесли двое на наскоро сооруженных носилках — две оглобли и ремни.

— Куда тащить-то? — Вопрос прозвучал не то чтобы грубо, но довольно сурово.

Она молча показала на лестницу. Их многозначительные взгляды сомнений не оставляли: надо заплатить. Она поспешила к ларцу, но ее задержал оставшийся у дверей пожилой господин в шляпе.

— У колодца… воды набрал и обмяк. Узнали его, ясное дело… кто «Мартышку» не знает…

Ну, понятно теперь. Нильс, единственный работник, болен. Тюльпан решил не ждать, взял коромысло и пошел к колодцу на площади набрать воды. И, конечно, ноша оказалась для него слишком тяжела. Чему удивляться: старику уже почти пятьдесят.

Намочила тряпку и вытерла Карлу Тулипану лоб. В сознании, но ее не узнал. Или вообще ничего не видит: глаза плавают, ни на чем не останавливаясь. И лицо изменилось: угол рта справа съехал на подбородок, правая бровь почти закрыла глаз. Уж потом она обнаружила: парализована вся правая половина. Зато левая рука и нога подавали признаки жизни, и даже в избытке: дергались, как у перевернутого на бок жука. Он пытался что-то сказать, но ничего не получалось. Только мычал.

Послала соседскую девочку за доктором: тот довольно часто посещал их квартал. Медикус пообещал прийти, как только закончит с другим пациентом, и Анна Стина попросила девочку постоять у двери, высмотреть доктора и помочь протолкаться сквозь толпу уже осаждающих «Мартышку» посетителей — трактир должен был открыться еще полчаса назад.