Он выпустил несколько колец дыма, причудливо ассиметричных, как и его рот. Кольца на мгновение задерживались над пламенем свечей, сворачивались в причудливые восьмерки, а потом и вовсе теряли форму и еле заметными нитями тянулись к потолку, уносимые потоком теплого воздуха. А гонкая струйка дыма даже просочилась через свищ на щеке.

— Прошу прощения… я поведал вам эту историю… сам не знаю почему. Думаю, вот почему; вы оба чем-то напомнили мне этого свободолюбивого раба. Скажу вам чистосердечно: вид у вас… Вас можно принять за обычных городских полуголодных обывателей, но я вижу в вас гу же непреклонность, то же стремление добиться цели, что и у того весьма и весьма примечательного субъекта. Хотя шансы на успех у вас примерно те же.

Винге резко отодвинул тарелку, положил локти на стол и подался к говорившему.

— То есть… Линнея Шарлотта, Эрик… все это вы?

— Разумеется. Кто же еще…

Винге чуть не лег на стол, стремясь перекрыть Карделю кратчайший путь к хозяину.

— И, хотелось бы знать, почему вы решили признаться?

— Сначала попросите вашего компаньона успокоиться. Обязательно расскажу. Но, может быть, по чашечке кофе?

Здесь, в Хорнсбергете, мы стараемся быть законопослушными… однако черное золото все-таки себе позволяем, несмотря на запрет.

Дети по невидимому сигналу принесли дымящийся кофейник и разлили кофе по тончайшим фарфоровым чашкам. Сетон отпил глоток, и к красным винным пятнам на его сюртуке прибавились черные кофейные.

— Знаете ли, у большинства людей не возникает затруднений назвать поступок хорошим, если они видят: да, этот поступок хорош. То есть считают себя вполне способными отличать хорошее от плохого. Но когда дело касается их самих, и при этом выясняется, что хороший поступок требует определенных жертв… каких там жертв! Хотя бы неудобств — о, тогда другое дело… тогда они ограничиваются тем, что не совершают плохой поступок, но сами-то отнюдь не препятствуют тому, что происходит. Во всяком случае, пока нет свидетелей, которые могли бы восторженно аплодировать их высокой морали… или наоборот, обвинять в ее отсутствии. Одним словом, у вашего Руссо были заметно завышенные представления о человеке.

Он усмехнулся и сделал круговой жест рукой, как бы привлекая внимание к залу, где они находятся.

— В Стокгольме уже есть детский дом. Он содержится на средства казны и больше напоминает фабрику по производству детских трупов. Я воспользовался немалым наследством Эрика Тре Русур и создал Хорнсбергет. Все почести достались управляющему королевским двором гофмаршалу Моде. И, надо вам сказать, он с большой охотой купается в лучах славы. Считается, что он проявил неслыханную щедрость и раскошелился сам, дабы обеспечить несчастным беспризорникам хоть какое-то будущее. Где бы он ни появился, показывают пальцем. «Смотрите, это тот, который… замечательный человек! Он ставит благо других выше собственного!» И знаете, что я вам скажу? Это замечательно! Потому что и другие не хотят отставать! Все внезапно захотели стать благодетелями, многие жертвуют на мой детский дом, и я охотно украшаю их шляпы теми же перьями, которыми хвастается гофмаршал. И вам перышко на шляпу, и вам, и вам… Прекрасно одетые господа приезжают в карстах, показывают будущим матронам свои достижения.