Кардель прокашлялся.

— Это еще почему? — спросил он, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал не то чтобы со скрытой угрозой, но по крайней мере надменно. — Хотелось бы знать, с чего бы вы так решили?

— Ульхольм — комнатная собачка регента, — вяло, как давно надоевший трюизм, произнес Сетон. — Его подобные дела мало интересуют. И вообще, и в частности. Но… какое это имеет значение? Несмотря ни на что, я к вашим услугам.

Пожал плечами и с видимым удовольствием подцепил вилкой ломтик моркови.

Винге сделал еще одну попытку ухватить потерянную нить.

— Тре Русур… что с ним случилось? Что вам известно про это… э-э-э… хирургическое вмешательство? Трепанацию черепа, в результате которой он лишился не только разума, но и возможности управлять главными функциями организма?

Сетон тщательно прожевал и положил нож и вилку па изящную серебряную подставку в виде маленькой скамеечки на витых ножках и очень узким сиденьем. Достал из гравированной шкатулки цилиндрик скрученного в рулон табака и прикурил от горящей в ближайшем канделябре свечи. Сделал глубокий вдох и закрыл рот. Проводил глазами струйку дыма, просачивающуюся сквозь поврежденную губу.

— На острове Бартелеми, где я жил до прошлого лета… вернее, не жил, а ждал смерти… на этом проклятом острове я познакомился с Тре Русур и его кузеном. Делать там было нечего… я забавлялся с купленными рабами. Один из них выделялся из большинства… мне так и не удалось выяснить, кем он был до того, как попал в рабство. Почти уверен — вождь племени или даже царек в какой-нибудь африканской провинции. В глазах его я то и дело подмечал искры недюжинного ума… Он старался ничем не выделяться, послушно выполнял все, что от него требовалось… но я ясно видел: этот не сломлен. Все из его партии давно отдали Богу душу… или кому они там ее отдают, эти дикари… но этот продержался намного дольше других. Мы придумали игру, он и я… Вот еще доказательство его, по всей видимости, выдающегося ума: я не знал язык, на котором разговаривает он, а он, само собой, не знал ни английского, ни французского, ни, тем более, шведского — но мы понимали друг друга. Взгляды, жесты… о, он прекрасно владел невербальными фигурами выражения! Подумайте только: мы понимали друг друга! Все до мелочей… Он, конечно, знал, что за участь постигла прибывших с ним соплеменников, но я дал ему понять: ты можешь выкупить свою жизнь. Чего он мне только не предлагал…

Сетон ухмыльнулся своей странной улыбкой: нос сморщился и сдвинулся вверх вместе с верхней губой, а нижняя губа подобралась, растянулась и закрыла зубы. Будто нюхнул чересчур крепкого табака, машинально подумал Кардель, старавшийся не упустить ни слова.

— Долго торговались… наконец, остановились вот на чем: за каждые сутки жизни он отдает один палец. Сначала он выбрал мизинец… подумайте, отгрыз собственный мизинец и через пару часов принес мне в качестве доказательства. Дни шли, и в конце концов у него остались только большие и указательные пальцы. Он предложил мне кое-что другое. Мы поторговались, причем он мне дал понять: ему необходим режущий инструмент, поскольку предлагаемые части тела зубами отгрызть невозможно. Должен признаться: исход был заранее предрешен, примерно как в партии в фараон в каком-нибудь сомнительном игорном доме. Я знал, что он по ночам обтачивает незакрепленную доску пола, надеясь использовать ее как трамплин, и распорядился ее незаметно подпилить.